Признания на стене

Тэён клянётся, что убьёт Юкхэя. Раcпнёт, как жертвенное дитя на флагштоке у главного корпуса, чтобы все видели и уяснили раз и навсегда — с Ли Тэёном шутки плохи. Ли Тэёна задевать нельзя: никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже если со стороны Ли Тэён тощий, как выпускник концлагеря, хитринка прячется далеко-далеко за толстыми стёклами очков, а косая чёлка отросла настолько, что скрывает едва ли не всё (ничего так, на самом деле) лицо. Тэён проклинает Юкхэя на чём свет стоит, поминая недобро и тот день, когда решил, что в компании «экстравертом больше, экстравертом меньше» — всё равно ведь нужно учиться выстраивать более-менее значимые социальные связи. К тому же, у Юкхэя хоть и старенькая, зато «хонда», которая здорово экономит дорогу от библиотеки до дома, а Юкхэй в нужной степени наивный, чтобы ждать его по три часа каждую пятницу после тренировок своей команды по плаванью. В общем и целом, Юкхэй был не худшим вариантом демо-версии друга, ровно до того момента, когда не попросил Тэёнов ноутбук, потому что свой умудрился утопить в фонтане. Тэён слышать ничего не хотел ни про горящую курсовую, ни про то, каким боком должна была извернуться вселенная, чтобы Юкхэй, ноутбук и фонтан оказались в одном месте. Свой ноутбук — драгоценный подарок к девятнадцати, — Тэён прижимал крепко-крепко и шептал в грациозную прорезь динамиков: — Не бойся. Я не отдам тебя этому дяденьке. Ни за что! У Доёна попроси. Или Чону. Почему это должен быть именно я? — зыркая недоверчиво. — Потому что Доён сейчас заканчивает какую-то супер-исследовательскую хрень, а Чону заразился ветрянкой и свалил на деревню к бабушке как минимум на три недели. С ноутбуком. Тэён не понимает, как так произошло. Возможно, его заколдовал пробегающий мимо цыганский цирк, возможно, он сам оказался человеком чуть лучше, чем думал. А, может, у Юкхэя природный дар к убеждению или гипнотические способности. Или щенячьи глазки. Тэён никогда не мог устоять перед брошенными собаками и бродячими котами, так что… Это, определённо, щенячьи глазки Юкхэя. Которые теперь он готов был выцарапать собственноручно, наблюдая за тем, как его личный дневник, выложенный на студенческом форуме, разлетается со скоростью света по сёлам и весям, а особо «вкусные» цитаты даже красуются на университетских стенах. — Только не говори… — рука Тэёна машинально тянется к остро заточенному карандашу, но Юкхэй аккуратненько отодвигает его в сторону вместе со скетчбуком, которым, при желании, Тэён может выбить ему все мозги. Если таковые имеются, конечно. — Хё-ён, — стреляя всё тем же невинным взглядом из-под пушистых ресниц. Но в Тэёне просыпается внезапная ненависть ко всему смазливому и трогательному, либо просто формируется иммунитет к жалким попыткам этого двухметрового увальня казаться «милым», и он, до боли сцепив челюсти, цедит: — Юкхэй, — тоном приторным, пугающим Юкхэя настолько, что тот машинально приседает у письменного стола, цепляется пальцами за его краешек и прижимается к ним лбом. — Я не специально. Чесслово! Зуб даю! — Юкхэй для верности проводит большим пальцем поперёк шеи и поддевает верхний резец. — Ты что-то нажал и всё пропало? — срываясь на визг. Юкхэй робко кивает. Тэён переворачивает стол. Благо, пока что только мысленно, потому что какой бы тяжёлой ни была его потеря, крошить драгоценную технику не хочется. — Как, Юкхэй?! Что ты мог нажать, чтобы загрузить документ, подписанный «мой дневник» на форум?! — Юкхэй отводит взгляд. — Тебе лучше признаться честно, иначе, я за себя не отвечаю. Юкхэй скулит обречённо и сжимается сильнее, хотя, казалось, куда ещё? Ведь Юкхэй прекрасно знает, что Тэёна до состояния белого каления доводить не стоит. Юкхэй своими глазами видел, как Тэён отбил зеркало у подрезавшей их иномарки, не испугавшись даже амбала за рулём. — Я случайно спутал этот документ с записями практики и отправил своему старосте… — Марку Ли? — Угу, — слабо кивает тот. — А дальше, сам понимаешь, оно как-то всё закрутилось, завертелось и ничего уже было не исправить. Хотя я старался! — Юкхэй выбрасывает указательный палец вверх, уповая на бога, будто это может его хоть как-то оправдать. — Но ты же знаешь, невозможно остановить… — Ли Донхёка, — теперь скулит уже Тэён, пряча лицо в ладонях. Дышит часто-часто, пытаясь сдержать внутреннего зверя, готового уронить на Юкхэя книжный шкаф пару раз. Пару сотен раз. — Хорошо. С форумом разобрались. Но, скажи на милость, каким образом цитаты из дневника оказались на коридорных панелях? Или это тоже Донхёк постарался?! Юкхэй молчит. Боится своим бессмысленным ответом скрутить в тэёновом мозгу последнюю гайку между утопией и зомби-апокалипсисом. — Его группе проект какой-то дурацкий поручили. Ты ведь знаешь этих художников, вечно всякой хренью занимаются. Не понимаю, зачем им вообще диплом нужен? Или ты умеешь рисовать, или нет. — Юкхэй! — Так вот, проект, что-то вроде «открой в себе любовь» или как-то так. Тэён гортанно стонет и прикладывается лбом о столешницу. Смачно так. С чувством, с толком, с расстановкой. Несколько раз, пытаясь стереть из памяти случившееся и превратиться в маленький счастливенький огурчик. Хорошо быть огурчиком. Огурчики не ведут дневники, их друзья не лажают и не рушат им жизнь на корню. Потому что Донхёк — Дьявол во плоти, чтоб его черти, кхм, — оказался человеком дотошным и любовно отметил каждый отрывок знаком копирайта и подписал тэёновым именем. Закачаешься! И всё бы ничего, потому жизнь у Тэёна, откровенно говоря, серая и скучная, и при всём желании что-то шокирующее в ней отыскать не так-то просто. Он обычный студент, который учится на повышенную стипендию и мечтает однажды работать в рядовом издательстве, редактируя романы для перезревших клубничек и зелёных ягодок. Но в жизни Тэёна в один прекрасный день имел неосторожность случиться Джонни Со, в одно мгновение поглотивший его сердце и душу (и остатки мозга, по всей видимости), и Тэён не стесняясь в выражениях каждый день расписывал то, какой он высокий, и красивый, и вообще со всех сторон потрясающий. Юкхэй называет это крашем, Доён — сумасшествием. Сам Тэён предпочитает определять это «любовью», но трогательной, тихой, правильной. Такой, каковая в его голове заслуживает наибольшего уважения. Чтобы мирно сидеть в сторонке и наблюдать за сиянием яркой звезды, посапывая в платочек, а потом скрыться в перипетиях судьбы и хранить, как самое драгоценное воспоминание. Уж лучше так, чем оборвать сладкие грёзы нелепым знакомством или (не дай бог!) кривым подкатом. А Тэён весь такой: кособокий и нескладный. Закрытый в своём маленьком мирке, как принцесса в башне. Только выйти ему мешает не кровожадный дракон, а собственная стеснительность и неуверенность в себе. В общем-то, Тэён не возражает. Ему и так хорошо. Ему достаточно наблюдать со стороны за яркой звездой под прекрасным именем Джонни, которая светит всем направо и налево. Не зря ведь один из лучших студентов на потоке, активист, капитан баскетбольной команды и просто красавчик! За ним таких, как Тэён, целые толпы падают. А Тэёну никогда не нравилось быть частью серой массы. Неприметным гномиком, да. Но особенным гномиком, со своей неповторимой изюминкой. Поэтому видеть, как ласково хранимые в самом тёмному углу души слова теперь белыми потоками растекаются по стенам университета, которые Джонни видит каждый день, неприятно и больно. Тэён понимает, что вряд ли Джонни догадался, кому именно принадлежит каждое из них, но понимать, что теперь любопытные взгляды будут скользить не только серой толстовкой и спортивками, но и по самой тэёновой душе как-то мерзко. — Прости, хён, — Юкхэй бережно (думая, что бережно, на деле же со слоновьей грацией) хлопает Тэёна между лопаток, то ли пытаясь утешить, то ли просто проверить, не заработал ли Тэён себе сотрясение и не отключился ли от бренного мира на радостях. — Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — Убей Донхёка, — пугающе ровно. Юкхэй замирает, пытаясь уловить полутона тэёновых интонаций и разобраться, то ли шутка затянулась, то ли Тэён на полном серьёзе сейчас на мокрое дело подписывает. Но Тэён прерывает эти вычислительные процессы, грозящие перегрузить юкхэев мозг окончательно и спалить остатки и без того недюжего мозга протяжным: — Свали, пожалуйста. Просто исчезни. / Понедельник выдаётся тяжёлым. Даже не потому, что в расписании Тэёна стоит зачёт по английскому, с которым у него складываются не лучшие отношения. Тэён, как собака, всё понимает, но ничего вразумительного на вопросы преподавателя ответить не может. А потому, что последней парой стоит лекция, совмещённая с потоком Джонни. И если раньше Тэён со сладостным предвкушением ждал заветные пару часов, чтобы полюбоваться на горделиво расправленные плечи парочкой рядов ниже, то теперь замирает на пороге, страшась даже занести ногу, чтобы преодолеть несчастный барьер. Внутри уже собралась шумная толпа, на повышенных тонах обсуждающая последнюю серию шоу на Нэтфликс, результаты футбольного матча и — это Тэён боялся услышать больше всего, — злосчастный донхёков проект с сопливыми надписями на стенах. — Мне больше всего понравилась та, что «благодаря твоему свету я способен отбрасывать тень», — щебечет юркая Йерим, окружённая парнями в фирменных куртках футбольной команды. — Разве не прекрасно? — А ты читала ту, что напротив деканата? — подхватывает один из них, самый низкий, но самый говорливый. — «Благодаря тебе я всё ещё верю в людей». Тэёна коробит от каждого слова, передёргивает от того, что, пусть и сказанные с восхищением, они, произнесённые совсем без подтекста, без той глубины, что Тэён вкладывал при написании, превращаются в насмешку над всем его существованием. Сердце заходится невысказанной злобой, ладони потеют, смыкаясь над учебником по культурологии, а дыхание замирает, прерванное немым протестом. Он стоит, жадно глотая обрывки разговора, пока кто-то, сначала ненавязчиво, а после сильнее, толкает его в плечо. Тэён оборачивается резко, готовый вылить накопившееся недовольство на абсолютно постороннего человека, но замирает. За ним стоит Джонни Со. — Заходить не собираешься? — ласково уточняет тот, и у Тэёна внутри поджимается всё, что только может поджаться. Это впервые, когда Джонни глядит только на него, сверху вниз, своими добрыми, полными понимания глазами. — Скоро начало. Тэён делает шаг вперёд, погружаясь в гомон с головой. Джонни идёт следом, тут же вызывая бурные овации и лепет своих товарищей по команде, которые, как всегда, уже заняли ему место на пятом ряду с конца. Тэён вжимает голову в плечи и старается не думать, сколько пар любопытных глаз сейчас провожает его к привычной обители, пока он поднимается ступенями вверх, забираясь в самую гору амфитеатра. Джонни Со посмотрел на него! Джонни Со заговорил с ним! И от одной этой мысли солнце светит ярче, птицы поют громче, а монотонная речь старика преподавателя становится в сотню раз интересней. В голове библейским голубем проносится мысль о том, что Джонни понятия не имеет, кому на самом деле предназначаются эти трогательные признания и, может быть, не читал его дневник даже в сети (где до неприличия подробно описан объект его юношеской страсти). С души валится камень. (Которым, может быть, Тэён и прикончит Юкхэя с компанией немножко позже). Надежда на нормальный понедельник расправляет плечи, но Тэён тут же вгрызается в кончик карандаша, когда краем уха улавливает перешёптывание Джонни и, кажется, Джехёна о замысловатом современном искусстве на универститетских стенах. — А Донхёк здорово придумал, правда? — Тэён смутно припоминает, что вся эта чокнутая компашка как-то завязана на неугомонном первокурснике, но не придаёт этому особого значения. Куда интереснее то, что Джонни отвечает с мягкой улыбкой и — кажется? — смятением, что: — Да, получилось неплохо. Донхёк мастер подбирать выражения. Джехён хихикает в кулак и трясёт головой: — Донхёкова воля, он бы на фасаде кровью вывел: «Марк Ли, женись на мне наконец», но, видимо, такой вариант не совсем устроил администрацию. — Им кровь не подошла или контекст? — Им Донхёк не подошёл, поэтому они и «откупились», позволив разгуляться его внутреннему вандалу. Благо хоть, этот Ли Тэён судя по всему парень талантливый. Миленько вышло. Тэён замирает натянутой струной, чувствуя омерзительно резиновый вкус на языке, но любопытство поглощает его настолько, что он продолжает грызть несчастное детище лёгкой промышленности. — Ты его знаешь? Этого Тэёна. Тэён сжимается до размеров одинокой изюминки. Но Джехён отрицательно трясёт головой: — Не-а, — и Тэён позволяет себе глотнуть немного воздуха. / Тэён впервые в жизни радуется, что конченный задрот. Нет, ему, конечно, и раньше нравилось притворяться планктоном. Подгоняемый течением он поразительно ловко загребал в нужные повороты, потому и получал повышенную стипендию. Но сейчас особенный случай, потому как его имя звенит, гудит и переливается на устах каждого студента, но кто именно такой этот Ли Тэён никто определить не может. Благодаря чему, даже несмотря на публично подпорченную репутацию, каких-то ощутимых последствий Тэён не чувствует. Пока деканат не решает провести «день здоровья», организовав вылазку целому курсу, чтобы побродить по горам, побегать по лесам, изучить основы гражданской обороны и, чего уж греха таить, вдоволь нагуляться ночь напролёт. Взрослые же. Можно. Тэёну перспектива длительного заключения с безразличными ему людьми не улыбается в принципе, поэтому у него между страниц скетчбука давно приготовлена записка, написанная кривой юкхэевской лапой под псевдонимом «господина Ли, глубоко уважаемого и почитаемого тэёнового батюшки», в которой у Тэёна не то ветрянка, не то тропическая очень смертельная кракозябра (опознать хворь доподлинно решительно невозможно), при которой категорически противопоказано участие в массовых собраниях. Не то кранты и Тэёну, и университету, и, может быть, всему миру. Кранты миру, к великому тэёновому сожалению, наступает раньше, чем кончина его бренного тела, когда он натыкается в деканате на Джонни, заскочившего по своим скромным капитанским делам. Из головы тут же улетучивается не только заранее отрепетированная речь, но и актёрские способности. Тэён не похож на больного даже с натяжкой. Разве что, на душевно нездорового, коим, по сути, давным давно является. Госпожа Сон обращает на него свой вопросительный взгляд поверх квадратных очков и на слабые попытки объясниться, категорично отвечает, что: — Нет. Если ты и дальше хочешь оставаться на повышенной, баллы за социальную активность тебе нужны кровь из носу. Тэён готов нацедить замдекану ведро хоть сейчас, но косящий пытливый взгляд по правую руку здорово выбивает почву из-под ног и лишает способности мыслить хоть сколько-нибудь адекватно. Поэтому он нечленораздельно соглашается и тут же убегает, едва не снеся плечом входящего студента. / Тэёну неуютно. Все суетятся, куда-то бегут, распределяются по командам, разбирают еду и готовят место для пикника. Хохочут. Тэён наблюдает за всем этим со стороны и не находит ни одного знакомого лица. Точнее, хоть сколько-нибудь знакомого для того, чтобы пристроиться рядом и не выглядеть совсем уж белой вороной. Сейчас бы большого и сильного Юкхэя под бок, чтоб укрыл за своей широкой спиной от витающего в воздухе возбуждения, и плевать, что тот не шибко умный. Всё равно с такой горой мышц никто спорить не станет. Но Юкхэй в последний момент попадает в больницу с подозрением на аппендицит, а замдекана и слушать не хочет про их большую и светлую дружбу, поэтому Тэёну приходится плестись к чёрту на куличики и искать подходящие холмики, дабы словить слабую сеть и справиться о чужом здравии. О сохранности Юкхэя как таковой Тэён особо не переживает. Просто чисто из вредности хочет задолбать друга настолько, чтобы даже в больнице ему не удалось избежать чувства вины за сломанную тэёнову жизнь. Но если у Юкхэя её получилось лишь немножко надломить, то спортивное ориентирование разбило её окончательно. Ориентирование и Тэён в одном предложении уже звучит, как лучшая хохма столетия. А одиночное спортивное ориентирование грозилось стать неплохой завязкой проходного ужастика, где бедный студент пару дней бродит по лесу, а потом его сжирают волки. Или ёжики. Вот ёжикам Тэён особенно не доверяет: если они мнят себя такими милыми, то зачем тогда обложились иголками? В конечном итоге, Тэён (конечно же!) теряется. Сбивается с пути между второй и третьей меткой, сворачивая на звериную тропу вместо человеческой. Долго пробирается сквозь какие-то заросли, больно царапая локти и голени, а после набредает на поляну. Мысль о том, чтобы передохнуть, кажется ему прекрасной. Он устраивается удобненько на поваленном дереве и проверяет наличие сети. Чуда не происходит и экран продолжает мелькать кривым значком поиска. Тэён готов завыть от отчаяния: он ведь знал, он предрекал, чем закончится эта дурная затея, но его никто не послушал (может быть потому, что говорить Тэён по большей части предпочитает сам с собой) и теперь ему суждено быть погребённым под опавшей листвой. Сумерки опускаются неожиданно быстро. Не успевает Тэён оглянуться, как всё вокруг обволакивает сизая дымка, превращая рядовой хвойный лес в декорации для заправского фэнтези о волках-людоедах, девятихвостых лисах и прочей сказочной хрени. Он наполняется звуками неясного происхождения, шорохами и скрипами, и сколько Тэён не храбрится, всё равно обнимает себя за плечи и ступает осторожно, постоянно оглядываясь. Почва под ногами оказывается вероломно неровной, под тонкой подошвой постоянно гнутся и ломаются ветки, застревают какие-то колючки, а заросли вереска цепляются и путают и без того дрожащие ноги. Становится холодно и очень одиноко. Тэён уверен, его не хватятся до самого рассвета, а всё виноват коварный Юкхэй. Единственное, что успокаивает — ему сейчас тоже несладко приходится. Ещё при Тэёне он обблевал половину комнаты, можно только представить, как там дела обстоят в отделении. Тэён бродит между деревьями, чертыхаясь под нос и проклиная свою не общительную натуру. Вот был бы душой компании, как Джонни, так поток бы уже весь лес вверх дном перевернул в поисках. А так ни души, ни намёка на что-то человеческое и тёплое. Тэён представляет, как кутается в мягкий настил, укрываясь колючими лапами елей, как изнывает от жажды и голода (живот на этом моменте урчит, поддакивая), как постепенно сходит с ума, оторванный от благ цивилизации. И от этой картины становится так горько, что, кажется, хуже и быть не может. Оказывается — может. И если есть вселенский список неудачников, то Ли Тэён только что оставляет соперников далеко позади, неловко натыкаясь плечом на пролетающее мимо дерево. Летит именно дерево, а никак не наоборот. Своей вины Тэён не признает до самой смерти. Больно царапает плечо, спотыкается о собственный кроссовок и падает на коленки, в которые сквозь тонкий костюм тут же вонзается тысяча мелких иголок репейника. Но самое ужасное, что Тэён, совершая этот гимнастический трюк на твёрдую десяточку, умудряется потерять в ворохе прошлогоднего сухостоя очки. А минус три, да ещё и почти ночью — это вам не три-дэ без спецоборудования смотреть. Это: ты дерево или медведь? А, может, я медведь? Мир вокруг Тэёна моментально плывёт, как в лучших творениях сюрреалистов, а надежда на благоприятный исход моментально сверкает пятками. Что самое обидное, Тэён эти пятки даже рассмотреть как полагается не может. Остаётся только завыть протяжно, надеясь, что никакой бешеный волк не польстится на отчаявшегося туриста, и больно вцепиться в пряди на висках. Ну и как теперь искать дорогу обратно? Не то, чтобы Тэён мог найти её даже с очками, но они придавали хоть какую-то уверенность в мерцании пионерского костра на горизонте. Тем временем на небо величаво выплывает позолоченная луна. Наверное, полная, Тэён видит лишь размытое подобие круга, а видимость падает катастрофически. Лес журчит, угукает и шелестит, совершенно не стесняясь Тэёна — прямо над его головой. Но он продолжает шагать, оступаться, падать и подниматься снова. Он, наверное, становится похожим на одичавшего огра: в изорванной и грязной одежде, с кублом на голове и исцарапанной кожей. Мрачного матерящегося и озлобленного огра. Совсем не для детских книжек. И только в его голову залетает шальная мысль, что неплохо бы раздобыть хоть какой-нибудь еды (желудок одобрительно урчит ещё раз), хотя бы кусочек сырого мяса или отравленных ягод, как ловит краем уха слабое эхо: — Ли Тэён! Тэёёён! Он слабо и охрипло отвечает: — Я здесь! — пытаясь навострить все рецепторы разом и двинуться в направлении звука. Но тот стихает, вновь разбивая слабую надежду Тэёна на спасение. — Я здесь! — повторяет он, прокашлявшись, и, к своему безграничному счастью, слышит: — Тэён? Голос периодически пингует его местоположение, с каждым разом становится ближе и сильнее. В нём проскакивает что-то приятно-знакомое, нежно-ласковое, но сколько бы Тэён не напрягал несчастные остатки зрения — тщетно. Для него спаситель оказывается лишь высокой бесформенной фигурой человека-медведя. — Ты в порядке? — фигура присаживается перед ним на коленки, а широкие и тёплые ладони скользят озябшим телом, чтобы проверить на наличие серьёзных увечий. Тэён угукает. — Только есть хочу ужасно. И пить. Тэён слышит лязганье рюкзака, а после перед носом что-то маячит. Он пытается словить силуэт руками, но получается, честно говоря, скверно. — Эй, — ладонь ложится на его плечо, — ты точно в порядке? Тебя ничего странного не кусало? — Типа маньяка-зомби? — прыскает Тэён. — Нет, — после затянувшейся паузы, — просто я посеял очки. А без них совсем слепой. Даже тебя не могу разглядеть, — скатываясь в стеснительный шёпот. — Вот, — фигура вкладывает ему в руки бутылку с водой и участливо открытый шоколадный батончик. — Возьми. Мы с ног все сбились в поисках. Как можно было умудриться заблудиться на прямом маршруте? — У меня много скрытых талантов, — фырчит с набитым ртом, а фигура напротив смеётся пушисто, если это вообще можно так назвать. Все переживания тут же забываются, а сердце отдаётся в груди одним, но сильным ударом. — Надеюсь, ты не собираешься показывать их все. Не то до лагеря доберёмся только к утру. Тэёну хочется сказать, что некоторые вещи от него не зависят, особенно время, когда его диковинные умения решают себя проявить. Но решает, что не стоит огорчать фигуру раньше времени. Всё-таки он ему жизнь спас. Пускай побудет в радостном заблуждении ещё немного. Тем временем фигура подставляет Тэёну своё плечо, уверенно берёт его руку и перебрасывает через шею, а длинные сильные пальцы бережно сжимаются на тэёновом боку. Они поднимаются, и теперь Тэёну становится понятно — спаситель его на голову выше, а то и на добрых полторы. В голове тут же проносятся все потенциальные знакомые, но никто толковый на ум так и не приходит. А спрашивать вот так, в лоб, как-то некрасиво. — Спасибо, — наконец, решается Тэён. Благодарить он особо не умеет, да и не привык как-то. Всё своими силами умудрялся обходиться. — Я уж думал, что обо мне все забыли. Фигура издаёт сдавленный смешок, и Тэён никак не может решить про себя: хорошо это или плохо. Слышать, определённо, приятно. — О тебе забудешь. — Ну да, — тут же хмурится Тэён. — В последнее время только и разговоров, что обо мне. Голливудские суперстар обзавидовались все. Никак, хлеб отбираю. — Если предъявят претензии, отправляй их к Донхёку. Он разберётся. — Ну да, такой маленький, а уже такой злой. — Злость и наглость — разные вещи. — А озлобленная наглость вообще адское комбо. Наверняка у папаши-Дьявола перенял. Фигура заходится смехом, и Тэён боком чувствует, как сильное тело содрогается в крупных конвульсиях счастья. — Красноречие — один из твоих талантов? — спрашивает, успокоившись, и Тэён ловит, как голос из беспокойно-напряжённого становится довольно-расслабленным. Неужели фигура на него совсем не злится за испорченный вечер? Неужели, фигура даже после того, как увидела Тэёна морально раздавленным, всё ещё может испытывать к нему крохи симпатии? — Самый безобидный, — Тэён пытается подхватить необременительный лад разговора и немного расслабляется. По крайней мере, теперь есть надежда, что за безалаберность ему не будут мстить. — А с виду и не скажешь. — С виду я вообще лапушка. Странно, что меня до сих пор не одарили титулом «мистер зрительские симпатии». — Потому что ты ни с кем разговариваешь? — неожиданно честно. — Вот даже сегодня. Молча взял задание и ушёл, а ведь мог попросить напарника, раз был не уверен в себе. — Потому что я не уверен в себе? — откровенностью на откровенность. — Но ведь для коллаба с Донхёком смелости хватило. — Как будто Дьявол у кого-то когда-то спрашивает разрешения, — фыркает Тэён. — Насколько мне известно… — тянет фигура. — Нет, про контракты кровью — это всё фигня полнейшая. Дьявол видит, Дьявол хочет, Дьявол забирает себе. Будь моя воля, завтра же закрасил бы эти глупые цитаты. — Почему? — фигура останавливается и, кажется, заглядывает ему в глаза. — Мне, например, очень понравилось. Особенно: «Я пронесу память о тебе, как то самое чудо, что случается в жизни лишь раз». На цитату из песни похоже. Тэён невольно заливается краской. Мягкий голос говорит так вкрадчиво, так проникновенно, будто создан для того, чтобы окутывать тэёновы слова особенным светом. — Потому что когда всем раздавали смелость, я стоял в очереди за мозгами? Хотя и её просрал, судя по всему. Фигура собиралась было что-то ответить, но они подошли к лагерю и Тэён услышал чей-то возбуждённый крик: — Нашёлся! А после фигура пропала, и когда Тэён находит в рюкзаке запасные очки, то так и не может опознать, кто же был его спасителем на самом деле. / Понедельник выдаётся тяжёлым. И виной тому вовсе не гадский английский и даже не сочинение, которое задают по литературе на тему «Жизнь и смерть Анны Карениной», потому что Тэён готов описать всё на личном опыте, бросившись под поезд, лишь только завидев, что под его цитатами, любезно выведенными каллиграфическим почерком, появляются робкие и мелкие ответы. Благодаря твоему свету я способен отбрасывать тень. Ослеплённый чужим сиянием, ты совсем не замечаешь, как светишься сам. Благодаря тебе я всё ещё верю в людей. И даришь эту веру другим. Я пронесу память о тебе, как то самое чудо, что случается в жизни лишь раз. Так позволь же стать в чьей-то жизни таким чудом. Если красота спасает мир, то это, определённо, красота твоих счастливых глаз. Наслаждаясь ей, не забудь, что сам красивый тоже. Единственное, что я хочу от тебя, сказать: «Спасибо, что ты есть в моей жизни». А я хочу сказать: «Спасибо, что будешь». Можно? Тэён смотрит на изувеченные панели, на мелкий почерк и неаккуратные потёки, которыми буквы сплывают вниз, и совсем не замечает проносящихся мимо студентов, не замечает смешки и шёпот, не замечает ровным счётом ничего, потому что в углу красуется знак копирайта и косое Джонни Со. Если это шутка, то очень жестокая, думает Тэён. На глаза наворачиваются слёзы обиды и разочарования. Будто мало было того, что весь универ уже который день потешается над его личным дневником (Марк на пару с Юкхэем пытаются выпилить его, но платформ становится так много, что дело можно официально считать безнадёжным), будто мало было этих глупостей на стенах, мало было перемывания костей. Надо ведь ударить побольнее, да? Он опускает голову и бредёт на выход, задевая встречных локтями, чтобы спрятаться в юкхэевой хонде, добраться до одеяла, вдоволь там проплакаться, а потом, возможно, купить пару тонн взрывчатки и разнести весь мир к херам собачьим. Но кто-то очень сильный хватает его под руку у самой парковки и утаскивает в сторону, туда, где под клёнами дремлет полуденный парк. — Привет, — слышит он тот самый мягкий голос, от которого рёбра изнутри покрываются маленькими трещинками. Когда же поднимает голову, то видит, что перед ним стоит никто иной, как Джонни Со. Тэён замирает, и тут же начинает бессвязно лепетать: — Я не знаю, кто это сделал. Наверное, очередная донхёкова глупость или… — Ты про стены? — в его взгляде ни намёка на злость. — Это я. — Что? — Ты ведь мне эти послания писал, так? Вот я и ответил, — и улыбается так светло, словно ядерный реактор перед взрывом. И прежде, чем Тэёна уносит ударной волной, он успевает спросить: — Но… зачем? — Потому что я успел в очереди за смелостью? — ведёт плечом, но тэёнову руку так и не отпускает. Хватка настолько сильная, что даже Тэёну понятно — несмотря на напускную лёгкость Джонни разговор тоже даётся нелегко. — Только не говори, что прочитал мой дневник, — Тэёну хочется спрятаться в ближайший куст и прикинуться волчьей ягодой. На ягоду он мало похож, зато руку отхватит похлеще любого зверя. — Я прочитал твой дневник, — и Тэён готов выть на луну от отчаяния. — Но дело не в этом. Меня тронуло каждое слово, меня поразило, с какой глубиной и как вдумчиво ты размышлял обо мне, но, Тэён, ты слепой или как? — Или как? Без очков мне что чайка, что танкер, — и волнительно прикусывает кончик языка. — Если ты думал, что я не замечаю твоего пристального взгляда в аудитории, столовой, во время тренировок по баскетболу, где ты отираешься, чтобы переждать окно в расписании, то ты ещё и идиот. Даже ежу было ясно, что за этим стоит… — Не зря я никогда им не доверял. Они ещё и скрытные, оказывается. Ни слова мне не сказали. — Тэён! — Что? — Тэён вздыхает и вырывает руку. — Это было забавно, да? Знать и наблюдать, как чмошник с параллельного потока за тобой таскается. Поэтому ты мне ничего не сказал? Джонни мычит обречённо. — Потому что боялся тебя спугнуть? Посмотри на себя! Я не говорю, что это плохо, просто складывается впечатление, что дунешь на тебя — и ты рассыплешься, сбежишь в свою норку и никогда больше оттуда не выглянешь. Я просто ждал, когда в тебе наберётся достаточно смелости, чтобы хотя бы ответить… Джонни замирает, а Тэён прокручивает его слова на скорости минус два, растягивает фразы и медленно, очень медленно понимает. — Ответить на что? — На мои чувства? Тэён впервые за всё это время находит в себе силы посмотреть Джонни прямо в глаза, и в их сказочно-карамельной глубине плещется столько нежности, сострадания и ласки, что Тэён перестаёт верить в реальность происходящего. Сглатывает только нервно, громко. Выдыхает рвано. Делает шаг вперёд, цепляясь за чужую футболку. И закрывает глаза, когда губы его накрывают нежно, очень бережно и терпеливо. Дают привыкнуть к теплу, к клубнично-мятному дыханию и мелким трещинкам от нервных покусываний. А когда Джонни, большой и сильный, укрывает его всего в своих необъятных руках, всё вдруг становится так хорошо, так правильно, так чудесно, что Тэён готов простить Юкхэю и дневник, и аппендицит, и стрёмную дружбу с дьявольским отродьем.