Проблемы понимания

      Максвелл Тревельян никогда не думал, что жизнь сулит ему большое будущее. Сложно думать, когда ее отсчет начинается с бледного лица матери и латной перчатки, легшей тебе на плечо. В десять лет он покидает поместье, чтобы больше никогда туда не вернуться. Леди Тревельян молча провожает его взглядом, Максвелл видит ее плотно сжатый рот и крушение надежд в серых глазах. Он видит, что она уже давно попрощалась с ним и практически похоронила. Если честно, он все хорошо понимает.       Но это не значит, что ему не больно.       В Круге сложно. Младший ребенок — Максвелл не привык к тому, что люди, которых он никогда раньше не видел, решают, чем он будет сегодня заниматься, что носить, куда идти. Не привык к мысли о том, что, кроме стен башни, он больше не увидит ни травы, ни воды, ни солнечного света. После обеда он упражнялся с братом в фехтовании. Здесь даже нет дворика, в котором можно гулять.       У него отбирают деревянный меч, выдают мантию и сажают за стол — к другим: ничего не понимающим, непривыкшим, испуганным.       Первые несколько дней Максвелл плачет, но у старших чародеев нет времени долго с ним возиться. Это пройдет — читается в их глазах. Мы тоже были такими.       Ему кажется, что он понимает, но это сложно.       За шесть лет он получает не больше нескольких десятков писем: о том, что старший брат женился, о том, что средний стал слугой Церкви, о том, что скончался отец. После этого писем становится все меньше, пока они не перестают приходить совсем.       Максвелл — позорное клеймо в семейной истории, и он прекрасно все понимает.       Но это не значит, что ему не больно.       В Круге тяжело рассчитывать на уединенность любого рода, он весь как на ладони — перед чародеями, перед храмовниками, перед другими учениками. «Вы опасны, — говорят им. — Бомбы с замедленным механизмом, и это наш долг — защищать вас от вашей силы».       Максвелл понимает это, знает, что такое пребывать в Тени, и эти слова дают ему иллюзию безопасности. Не для себя — для других. Максвелл понимает, но иногда думает: а запирать десятилетних детей в кладовых за случайно испачканную мантию, следить денно и нощно за каждым движением, перебирать личную жизнь, как грязное белье, — это тоже долг?       Максвелл почти забывает, как выглядела его собственная комната в поместье, разделяя спальни еще с десятком учеников.       Он забывает голос отца, серый взгляд матери, запах пирога с шелковицей на кухне.       Так и живет — два года, три, четыре... Пряча мысли, читая книги, иногда втихомолку играя в «Порочную добродетель» со старшими учениками.       У Максвелла есть друзья, такие же, как он: эльф с причудливым именем Маханон, бывшая отступница Садия и Кеннет. Кеннет — тоже из Вольной Марки, но не из Оствика, а из Ансбурга. Почему он оказался здесь, Кеннет не рассказывает.       Время с ними не похоже на время дома, время с ними вообще ни на что не похоже, и Максвелл думает иногда о том, насколько оно хрупкое и зависимое от любого слова рыцаря-командора.       Это все, что у него есть. Он понимает.       Но это не значит, что выигрыш в «Порочную добродетель» не горчит.       Иногда во время смены караула и, когда ему не спится, Максвелл позволяет себе пробраться на кухню за пирожком с ревенем.       В одну из таких вылазок он встречает Кеннета. Тот сидит за столом, поедая пирожок почти с остервенением, его нос — в ревене, пальцы — в ревене, ревеневое варенье капает на стол. Максвеллу могло бы стать противно, если бы он не был так очарован: пирожком, нелепостью ситуации и Кеннетом вообще.       — Там еще осталось, — говорит Кеннет, едва прожевав.       Максвелл понимает, что он идиот.       Три недели уходит у него на душевные терзания, за это время он становится угрюмее и молчаливее в разы, еще две — на неловкий, почти щенячий флирт. Маханон удивленно приподнимает брови, Садия хихикает. Максвелл все понимает, но не может остановиться.       Он пожалеет об этом.       Но у него все равно мало вариантов.       Он не может точно сказать, когда до Кеннета доходит, но в один момент неловкий флирт перерастает во что-то обоюдное. Максвелл знает, что все это недолговечно, знает, что в каждом зале — по храмовнику, а вероятность оказаться в какой-нибудь нише вдвоем ничтожно мала, но он все равно чувствует себя невероятно, до безобразия легким.       Он срывает случайные поцелуи по углам, он подпаливает свою мантию, он проигрывает — впервые — в «Порочную добродетель».       Ему не жалко.       В одну из ночей Кеннет откидывает покрывало и забирается к нему в кровать.       — Мне надоело, — говорит он.       «Мне тоже, — думает Максвелл, целуя прядь его волос. — Мне тоже».       Кеннет уходит к себе до того, как все проснутся.       — Ты же понимаешь, — говорит он утром.       Максвелл понимает.       Но это ничего не значит.       Когда до них доходят новости о киркволльском восстании, они не придают этому большого значения. Тянутся недели, слухи все не утихают, и никто не спешит восстанавливать Круг. В башне поселяется тишина. Максвелл знает, о чем это говорит.       «Это затишье перед бурей, — думает он, — такое же хрупкое и недолговечное». И буря действительно приходит.       Он просыпается однажды ночью — от шума, криков и топота ног. Прежде, чем Максвелл понимает, что случилось, Круг уже горит, объятый пламенем, магией и лириумными вспышками. Он надевает первое, что попадается под руку, хватает посох и выбегает в коридор.       Рядом с его головой в стену врезается электрическая стрела.       — Создатель! — восклицает Садия. — Прости, я не думала, что это ты.       — Что случилось?       С нижних этажей до них долетает звон металла, грохот и крики. Вместо ответа Садия опускает взгляд в пол, и Максвеллу больше ничего не нужно.       — Надо уходить.       Максвелл хватает ее за руку, вместе они бегут по длинному коридору, к лестнице вниз.       Та наверняка перекрыта.       Но другой дороги у них нет.       Или вниз, или наверх.       На лестнице они сталкиваются с Кеннетом.       — Хватит! — орет он.       С ним еще маги, около семи человек, все они в копоти и крови, мантии порваны и заляпаны. Он замечает Максвелла, поворачивается — в следующее мгновение острие меча показывается у него из груди.       Максвелл всегда понимал, что это ненадолго.       Но это не значит, что ему не больно.       Он будто со стороны слышит, как кричит Садия, а потом все тонет в звоне и ослепительно белой вспышке. Последнее, что Максвелл помнит, — это жар огня и холод пола.       Когда он открывает глаза, вокруг до странного тихо, только трещит подбирающееся ближе пламя. Максвеллу тяжело. Он тянется рукой ко лбу и шипит от боли, на пальцах остается липкий красный след. Звон в ушах постепенно стихает, Максвелл пытается столкнуть с себя мешающий источник тяжести, а потом нащупывает плечо, кисть, неожиданно мягкое бедро. Едва не заорав, он дергается в сторону и тут же упирается в безжизненное тело Кеннета, повернутое к нему головой.       Максвеллу дурно. Его мутит.       Он торопливо отползает, прежде чем его тошнит прямо на лестницу. Жар пышет ему в ноги, спина под мантией отвратительно мокрая. Дрожащей рукой он стирает пот с век и почти кубарем скатывается вниз.       Пол этажа усеян мертвыми телами, он переступает через них, двигаясь по стенке, на лестницах пусто, везде пусто, но он всякий раз шарахается в сторону стоит услышать что-нибудь отдаленно похожее на шаги. Даже посох, подобранный где-то, не придает ему ощущения безопасности.       Прячась в нишах и за дверями, Максвелл вспоминает, что из кухни должен вести черный ход, и кое-как добирается туда.       У него перед глазами все еще стоит грудь, обтянутая чародейской мантией, и торчащий из нее меч.       В кухне удача ему изменяет. Максвелл помнит этого храмовника, тот совсем еще молодой, может, на несколько лет старше. Помнит, как рыцарь-командор отчитывал его посреди коридора, помнит, как он потом несколько часов стоял на коленях, повторяя наизусть строчки из Песни Света.       — Пожалуйста, — говорит Максвелл. — Пожалуйста, я не хочу.       Он видит, что храмовник — так же, как и он, — напуган. Максвелл понимает все еще до того, как тот тянется к мечу. Максвелл оказывается быстрее.       Он вываливается на свежий воздух с судорожным вдохом, как умирающий посреди пустыни.       Максвелл понимает, что, не будь тот храмовник вчерашним новобранцем, он бы присоединился к трупам на полу.       Максвелл понимает, но от этого ему не легче.       О делегации он узнает случайно, пробыв в бегах несколько дней. От посоха приходится избавиться, чтобы его не повязали на первом же углу, и новости об объединенной группе магов становятся спасением. Максвеллу некуда идти, некуда возвращаться, у него не осталось ничего, поэтому он, заложив семейное кольцо, устремляется туда, где магов видели в последний раз.       Еще одно идиотское решение в копилку идиотских решений.       Но выбора у него немного.

***

      На конклаве, перед тем, как впасть в забытье, Максвелл успевает невесело подумать, что вся его жизнь похожа на череду отключек и пробуждений от того, что что-то тяжелое бьет его по голове.

***

      Ему никогда еще не приходилось путешествовать во времени. Закрывать разрывы он научился, демонов Тени воочию видел, но вот перескакивать из одного времени в другое – нет, такого не было.       Он не один в этом искаженном доказательстве того, что, если что-то может пойти не так, оно пойдет.       Дориан — Дориан из рода Павусов — кажется ему чужеродным элементом в редклиффской тюрьме, пропахшей лириумным зловонием. Это похоже на сумасшествие, Максвелл как будто снова возвращается в башню, оказавшись среди искореженных тел. Его снова мутит: от Варрика, бормочущего себе под нос, от Кассандры, которая пытается найти спасение в Песне Света.       Он понимает, что это — не его рук дело, но коридоры все не кончаются. Дориан идет впереди — уверенный, даже несмотря на заляпанную кровью одежду, на длинную царапину на голом плече. Максвелл понимает, что должен бы устыдиться, но вместо стыда чувствует накатывающую волнами усталость.       Это тянется бесконечно — поиск осколков, впервые в своей жизни Максвелл видит столько фанатиков, столько магов, готовых убивать только за одну идею. Максвелл не фанатик, он не проснулся в колыбели с посохом в руках, и с каждым убитым венатори идти все тяжелее.       Он думает о Круге.       Было ли то, что там произошло, результатом слепого фанатизма или...       — Мы пришли.       Они останавливаются у дверей в тронный зал. Максвелл понимает, что по-другому отсюда не выбраться, этот путь — единственный.       Но это не значит, что он готов.       Никто его не спрашивает.       Реальность — настоящая — ощущается пепельным послевкусием от подземелий.       Максвелл стоит у стола в ставке командования и старается лишний раз не смотреть Лелиане в лицо. Пока Кассандра и Каллен спорят о целесообразности принятого им решения, он рассеяно вертит между пальцами крохотный флажок.       — Наконец-то вступил голос прагматизма! А я уж приготовился было слушать бесплодный спор с хождением по кругу.       Этот незнакомый ему практически маг — Дориан — прислонившийся к дверному косяку, отпускающий остроумные ремарки, кажется таким... цельным. В отличие от того же Максвелла, который чувствует себя насквозь пустым, как выжженное поле, — скорлупкой без ореха, шелухой от корневища — Дориан выглядит так, будто находится здесь в своем праве.       — Все, что важно, — это закрыть брешь.       «Брешь, — думает Максвелл. — Вот оно».       Важно сфокусироваться на первостепенном. Закрыть брешь, найти другие разрывы, узнать, кто такой этот Старший, а потом? Что потом?       Максвелл смотрит на Дориана, который теперь тоже часть Инквизиции. Который в бледном свете выглядит так, будто это не он пару часов назад шел по колено в мутной воде.       Максвелл поспешно отворачивается.       Он понимает, что затишье ненадолго. Он прав.       Если что-то может пойти не так, оно пойдет.       Конечно же, им не дают отдохнуть. Конечно же, все стремительно катится в Бездну.       С началом неразберихи Максвеллу становится совершенно ясно: нельзя спасти всех. Он едва успевает вытащить из-под обломков хозяйку трактира, прежде чем деревянный каркас обрушивается вниз.       Максвелл не сможет спасти всех — он понимает. Но это не значит, что он с этим согласен.       Где-то вдали ревет дракон, и оставаться позади в этот раз неожиданно легко. Максвелл так себе тянет на героя.       Все могло бы быть по-другому.       Но это уже неважно.       Вместо того чтобы околеть в снегу, он выживает.       «Наверное, я серьезно кому-то задолжал в «Порочную добродетель», — думает Максвелл.       Новый титул горчит. Инквизитор. Инквизитор. Максвеллу хочется пошутить: кого, мол, надо инквизировать.       Вместо спален, разделенных на зоны, у него теперь есть личные покои. Там стоит кровать — его, стол — его, даже камин есть.       Для того чтобы это получить, всего-то и нужно было, что оказаться не в то время не в том месте.       Поначалу он держится особняком. Потом начинает потихоньку осматривать окрестности.       Впервые в жизни Максвелл оказывается в таверне, и всего в ней слишком много: запахов, голосов, шума. Сперва он дуреет от такого разнообразия, потом замечает знакомые лица.       — Эй, босс!       Это тоже непривычно.       Максвелл садится на твердую скамейку, перед ним тут же оказывается полная до краев кружка. Он пьет, даже не зная, что именно, и тугой узел внутри начинает медленно раскручиваться.       Это нехорошо — понимает Максвелл. Его тянет на поговорить, на выпить, на поиграть во что-нибудь не слишком добродетельное. В какой-то момент он обнаруживает, что вовсю режется с Варриком в карты, пока «Быки» наблюдают за ним с видимым одобрением в глазах.       — Легче, — говорит вдруг мальчик-призрак. — Легче, наконец-то.       Максвелл не успевает спросить, о чем это он, его мир тонет в сверкании пряжек.       — Посверкунчик, не рановато ли для вечерней попойки?       — Но ты же здесь, мой дорогой гном.       Варрик хмыкает и двигается.       «Посверкунчик, — думает Максвелл. — И правда».       Максвелл наблюдает за ними: за грубоватой Сэрой, за Варриком, за мадам де Фер. За Калленом, который маячит пред глазами болезненным напоминанием. За Дорианом.       Наблюдать за последним почти входит у него в привычку. Максвелл не может понять, что такого надо сделать, кому надо продать душу, чтобы быть таким свободным. Дориан живет магией, он упивается ей, как когда-то Максвелл упивался короткими тренировками с мечом. В его движениях нет ни капли стыда, ни крохи скованности. Все маги, которых Максвелл когда-либо видел, не похожи на него. Неважно, сколько лет им было и какой был уровень мастерства, он всегда мог разглядеть за посохом и отработанными движениями одно и то же: груз. Тяжесть.       Максвелл и сам чувствует ее вес всякий раз, когда посох ложится ему в руку.       Магия тянет его к земле. Дориан не похож на него.       «Дориан ни на кого не похож», — думает он и тут же обрывает себя. Это нехорошо.       Иногда, когда всего становится слишком, Максвелл позволяет себе пробираться среди ночи в кухню. Он сидит за столом в штанах и простой рубахе, и кусок пирога с шелковицей у него в руке горчит.       В одну из таких ночей он слышит короткий шорох. Его сердце пропускает удар: не только потому, что он сейчас абсолютно беззащитен, но еще и потому, что все пальцы у него в пироге и это выглядит нелепо.       В дверном проеме показывается сначала шарик света, затем Максвеллу в глаз попадает отблеск пряжки.       — Инквизитор?       Он готов умереть от стыда. Если Дориан удивлен, то никак этого не показывает.       — А я думал, мне одному не спится.       Дориан стоит в своей сверкающей одежде, в полумраке виднеется его голое плечо, и выглядит он до ужаса непривычно в этой кухне, до неприличия спокойно. У Максвелла все еще полный рот пирога, чтобы он мог хоть что-то ответить, и странно щемит сердце.       — Там еще осталось, — говорит он, едва прожевав.       Максвелл сбегает с кухни, пробормотав скомканное «спокойной ночи».       Наблюдать за Дорианом тяжело. Максвелл старается избегать его всеми силами, он даже в библиотеку перестает ходить, все чаще оставаясь в своих покоях, и в кухню больше не пробирается. Он понимает, что это все — нехорошо. Максвелл понимает и отчаянно хочет оставить еще хоть что-нибудь от себя — себе.       Письмо Галварда Павуса ломает все его сопротивление.       «Дориан, — думает он. — Я говорил с преподобной Жизель... Нет, не так. Дориан...»       — У меня письмо от твоего отца, — говорит Максвелл без предисловий.       Дориан выглядит растерянным какое-то время, но это выражение на его лице быстро уступает злости.       — Покажи, — требует он.       Максвелл понимает, что с этого момента все опять полетит в Бездну.       Как он мог раньше этого не видеть?       Максвелл вспоминает результаты всех своих наблюдений и думает о том, что ошибался. Дориан стоит перед ним в этой таверне — отражение своего отца, весь раскрытый и уязвимый — уязвимое солнце — и Максвелл понимает наконец, какой же он дурак.       Дориан великолепен, Дориан прекрасен, Дориану больно, и он так неожиданно человечен в своей обиде. Максвелл видит в нем и любовь, и злость вперемешку, закрученные в тугой клубок. Одно не может быть без другого.       И ни следа от кажущейся свободы.       «Дориан живой, — думает Максвелл, — а ты дурак».       — Дориан, — говорит он вслух. — Мы всегда успеем уйти.       Тот оборачивается, и Максвеллу почти не по себе смотреть ему в глаза, потому что теперь он видит. Быть третьим колесом в этом разговоре — слишком интимном — как минимум, не то, что от него ждут, и он тихо выходит, закрыв за собой дверь.       Максвелл наконец-то все понимает, и холодный воздух освежает ему голову.       «Создатель, — думает он. — Нет. Нет, только не снова».       Все, на что его хватает после — короткое «ты в порядке»? Дориан не в порядке, Максвелл знает это и так. Но он больше ничего не может сказать. У него в горле стоит тугой ком, и он несет какую-то чушь: о храбрости, о том, что не каждому под силу пойти своей дорогой и все такое прочее.       «Я видел тебя, — думает Максвелл. — И я все еще не могу найти ничего, что мне бы не нравилось».       Кажется, последнее он произносит вслух, потому что Дориан на мгновение замолкает. Его ресницы густые и темные, а глаза как будто подведены сурьмой.       Максвелл гладит пальцами его дрожащие веки.       Максвелл трогает его плечо, и на ощупь оно именно такое, как он представлял: гладкое и теплое.       Максвелл подставляется под его настойчивые ладони, целует его волосы и думает: «Я тоже».

***

      — Festis bei umo canavarum, — говорит Дориан как-то раз.       Максвелл не знает, Дориану ли это говорить.

***

      Он всегда знал, что это ненадолго.       Понимал, что все заканчивается.       У Дориана перед глазами — тевинтерские шпили и зал магистериума, а еще — далеко идущие планы и отчаянное желание лучшего для своей страны.       «А я? — хочет спросить Максвелл. — Есть ли там где-нибудь среди этого я?»       Это эгоистично, даже мелочно: как может он думать о себе в такой ситуации. Максвелл смотрит на Дориана — его глаза блестят уязвимым солнцем — и все понимает. То, что Максвелл чувствует, почти похоже на смирение. Дориан не будет Дорианом, удержи он его, Дориан уедет все равно, рано или поздно. Дориан — лучшее, что может предложить миру Тевинтер. Дориан не хочет, чтобы он ехал с ним. Он устал от понимания, но понимает.       Но это не значит, что ему не больно.