Больше двух

Какой банальный, столь предсказуемый сюжет. Какой бы жанр подобрать? Ах, всё сплошная похоть! Россия, как и его дед, был верующим. Хоть СССР это не одобрял, особо не встревал, но не сказать что Бога нет лишний раз не мог. Нередко он говорил это просто чтобы позлить отца. Терпение отца заводилось подобно музыкальной шкатулке, и, если слишком натянуть эту пружину, последствия будут не из приятных. В детстве Советский Союз не мог найти развлечения лучше, чем злить отца. В гневе для сына он был смешон, что бесило ещё больше, и, казалось, уж большей отметки этот термометр терпения не достигнет, если только ему не пробьёт крышу. И ведь пробивало, да и не раз. Но кажется, коммунист был тем ещё мазохистом, ни телесные ни моральные наказания не были страшны мальчику. Наоборот, можно сказать, он получал от этого удовольствие. Впервые мысль об изнасиловании пришла к РИ тогда, когда он уже просто не знал, как ещё наказать отпрыска, чтобы тот хоть немного начал понимать. Сработало ли это? Да, безусловно, но кажется, они свернули немного не туда. Какое-то время СССР ходил мрачный, неразговорчивый, весь избитый, и даже можно сказать, обиженный, но то было лишь затишье перед бурей. Когда раны зажили, всё вернулось на круги своя. Больше всего в сыне РИ любил его таланты. Его музыку, его чудесную, прекрасную музыку! Авторскую, необычную, которую, кажется, только и понимал, ведь его учителя затыкали кровоточащие уши, называя это чем угодно, но только не музыкой. Ах, глупцы! Это не та музыка, что вы привыкли слушать! Это то, что увидеть способен не каждый. — «Если это музыка, то я королева Виктория!» — говорил один из самых придирчивых преподавателей. Петр Остужев, полноватый, низенький, статный и грубый мужчина, похвалы от него как от козла молока — никакой. Его лицо всегда хмурое, а фрак всегда чист и свеж. Уж любимая женушка постаралась. СССР до последнего не верил, что у Сухаря есть семья. Забавное прозвище, но отец не оценил. Сказал, что прав Петр, и ему нужно больше работать над своей игрой. Биполярочка, она самая. Сначала говорит одно, потом другое. Прожил с отцом бок о бок СССР всю жизнь в одном доме, уж если не в одной кровати, а понимать его лицемерия так и не научился. И дитятко своё у него, и проблемы, а как так врать искусно и из воды сухим выходить — до сих пор не понимает. Сам не пробовал, нехорошо же так начинать своё правление. Союз отца любил, и кажется, нездоровой любовью. Ревновал его, ведь РИ красивый, очень красивый. У него стройный стан, худые бедра, всё подтянуто, одет всегда парадно, не то, чтобы СССР был против, но не считал это правильным. У России же было больше уважения к отцу, чем любви. Он знал, как тот бывает строг, но сердце у него больно мягкое. Он же единственный был у РИ, любимый. Не обделён лаской. И того же он хотел дать своему сыну, но не мог быть к нему так строг, как Империя. Это ж его кровинушка, наследник! Отец за него тоже беспокоился, особенно во время болезней. А болел он тяжело, уж опасаться начали, что не выживет бедный. С Россией как-то попроще. Уж и медицина была куда адекватнее, и мать его была девкой не робкого десятка, да и в целом он доволен результатом. — И всё равно в меня пошёл, красивый, как с картины, — говорил император, любуясь белым ликом своего внука. — Мф… — только и смог произнести тот, пока его бледные щечки беспощадно мяли и тискали. Жалко парня… Совет чувствует колкую ревность. И уж не знает, к кому. Он любит и отца и сына, одинаково любит, они ведь правда как две капли воды разного возраста, молодая версия РИ, ещё и не обделена скромностью! Но это наверное потому, что его никогда не трахали… Ещё больше масла в огонь подливало то, что эти «кто-то» — его предки. Хотя… Это также не может не льстить. Видимо, он настолько красивый, насколько и сам себя не считал. — О, у меня есть идея, — говорит Союз, поглаживая стройное бедро своего сыночка. И вот отчего-то, в голову РФ закрались сомнения насчёт адекватности этой идеи. Но всё могло быть куда хуже, правда! Конечно, и до этого в своих доводах СССР был уверен, но видя сейчас сына в своем мундире, уверенности прибавилось в разы. Это одеяние он ни разу не надел. Оно было сшито для совместной картины отца и сына, их мундиры и всё прочее было идентично, лишь отличалось в размерах. Но, увы! Он так и не пригодился, потому как запланированную картину не нарисовали. На России одежда смотрелось ещё лучше, чем на СССР в его молодые годы. Федерации это не нравилось, ему было неудобно. Одежда стягивала, оголяя все его ранее прикрытые зоны. В его гардеробе всё было чуть больше его настоящего размера, мешковато, удобно, красиво и, не побоюсь этого слова, модно. Император так не считал, ведь свои достоинства (если они есть) нужно подчеркивать. Мальчик так хорош, но как бы красиво не смотрелся наряд, оба взрослых больше хотели его снять, нежели любоваться. Больше из-за того, что это возбуждало, и жутко раздражало. Его интимные зоны, кажется, открыты, но не достаточно, они ведь не могу увидеть то, чего так хотят. Несмотря на то, что Россия чувствует себя голым, таковым он и не является, но это не больше, чем на пять минут, ведь чем больше дразнятся РИ и СССР, тем жестче они будут обходиться с этой сладкой добычей… — Я так долго надевал всё это лишь для того, чтобы вы потом с меня это сняли? У вас это семейное что ли, усложнять всё? — с разочарованием спросил РФ, не хуже взрослых понимая, для чего весь этот спектакль. Фетишисты, не иначе. — Да, именно так, — с улыбкой подтверждает РИ, взяв внука за руку. Нет прямого контакта, перчатки мешают ощутить шелком всю нежность юношеской кожи. Это злит, хотя скорее ещё больше возбуждает. — Ты похож на молодого Совета. Пылкий, дерзкий, совершенно непослушный мальчик! Маленький бунтарь, но стоит загнать его зверя в клетку, от прежней наглости не остаётся и следа. Но его было так сложно напугать или хотя бы надломить, а ты, Россия, просто подарок. — Одна натура на двоих, что в этом хорошего? — фыркает Союз, не понимая всей красоты. Тонкая эстетика. Нет-нет-нет, он сплошной колхоз. Это у него в крови. Ему не понять, да он и не особо пытается. Отец закатывает глаза, слыша снова эти бурчания. Когда ему исполнилось двенадцать, его рот было просто не заткнуть, хотя раньше он был совсем несговорчив. Император объяснял себе это тем, что Союз почувствовал власть, и, честно говоря, Империи это даже нравилось. Всё же он ему страну передаёт. Изучая историю, невольно можно заметить, что почти каждый царь отдавал своему наследнику чуть больше территорий, чем получал, со странами так же, СССР собирался отдать России самую большую часть большого наследия. Не всё, Союз обещал, что у него будет больше одного ребенка. — Ах, тебе это ещё и объяснять. Ну разве ты не видишь сам, как прекрасно нетронутое тело? Как твоё когда-то. Юное, твоей чистой крови. Есть ли кто-то более достойный? Ты же так не любишь телесные контакты с другими, но ничего не имеешь против, когда я беру твою руку. — Это плохое сравнение. Как и объяснение, в общем. — Знаешь, я по себе сужу, когда про тебя говорю, и сейчас я уверен, что всё ты понимаешь, но не можешь не морочить мне голову своими вопросами. Тебе уже давно не двенадцать, Союз, а ты так ещё и не вырос? — По себе, говоришь, судишь, — Союз непривычно спокоен. Затишье перед бурей, эмоции, накал страстей. — Так, сударь, — кивает император, обойдя внука, пристроившись за его спиной, обняв за талию, положив подбородок на макушку. Как две капли воды разного возраста, оба красивые, хотя время и воспитало в них две разные натуры. Отец так же когда-то обнимал Союза, вдыхая аромат его волос, когда он играл ему на фортепиано, как послушный и хороший мальчик. Его ордена упирались в спину, а на лице улыбка, такая довольная, спокойная. Россия назван был в честь своего деда, что несказанно порадовало Империю. Он не ожидал от сына такого подарка, но был ему бесконечно рад. — Не переборщил ли? — с усмешкой спрашивает Союз. — Так с чем же? — искренне не понимает РИ, глядя на сына единственным уцелевшим глазом. — Поцелуй его, это так красиво будет смотреться. — Неужели ты начал что-то понимать в красоте? — СССР хмурит брови, что являлось небольшим намеком на то, что он хочет видеть этот чертов поцелуй сейчас, без задержек. Император исполняет волю сына, притянув к себе Россию, целуя холодные юношеские губы, так же как и Совет испытывая дежавю при взгляде на мальчика. Коммунист всегда был горяч, его напор обжигал, а РФ пассивен, делает, как скажут, потому что боится сделать что-то не так. Боже, император бы всё отдал, лишь бы видеть сына в молодые годы таким покорным. Но не Союз - так Россия, уж этого юношу он не упустит. Поверхность холодна как мрамор, зато внутри бурлит вулкан. Но ответной реакции нет. Молодой человек даже не сопротивляется, хотя его отец при первом таком поцелуе готов был убить Империю. Хотя после того, что он сегодня сделал, какой-то там поцелуй не расшатает его психику ни на миллиметр. Это было противно, в какой-то степени даже тошнотворно, но он же делал это, значит, он уже давно дал своё согласие. Поцелуев мало. Руки опускаются ниже, неунимаемая дрожь. Челюсти сомкнулись на нижней губе, вызвав стон из сладких уст, тело мякло как масло, растекалось по рукам, позволяло делать с собой грязные, грешные вещи. Гореть им обоим в аду за такое, но Россия слишком хорош. Слишком нежно, хочется пустить кровь. Не один пинт, довести до потери пульса, головокружения, наслаждаться першением в горле от железного привкуса, стать садистом, которым был всегда, пока растил своё непослушное чадо, которое так и не подчинилось его воле, а это оказалось куда послушнее. Молодое тело усаживают на колени, разводя в стороны ноги, укладывают на свою грудь, призывая расслабиться. Но каждое касание, каждый вздох заставляет вздрагивать, сжиматься, не давать доступа. РИ намекает очень тонко на то, что не будет должного подчинения, будет больно. Сжимает пальцы на руке юноши, тот слушается. Руки убраны в сторону, его предупредили, что зафиксируют их за спиной, если тот попытается что-то сделать сам, без их общего одобрения. Сейчас он похож на загнанного в клетку ангела, что желает вырваться наружу, но стоит ему сделать это, нежные крылья обожжёт огонь. Бледные брюки сползают на пол, долго же они раздевали его, но их можно понять, фантик оказался не хуже самой конфеты. Зубами обхватив конец перчатки на среднем пальце, император стягивает её, оголяя руку, после чего перчатка падает в никуда. Обнажённая рука тянется ко рту мальчишки, средний и указательный палец проникает внутрь, давят на мягкий язычок, спровоцировав несколько болезненных стонов. Россия прекрасно знает, зачем ему в рот затолкали пальцы. Наслышан о подобном, потому и без команды делает всё, как положено, ведь иначе и правда будет проливаться кровь. Нутро предательски сжимается, когда пальцы один за другим покидают рот, опускаясь ниже, проникая неспеша в место не менее жаркое. Ему некомфортно, но император терпелив, ждет, когда юноша привыкнет хотя бы к такому жалкому началу. Фаланга пальца проникает полностью, первый подуровень пройдет, но сколько ещё осталось. Напряжение, дискомфорт и стыд. Никакого удовольствия. Возбуждение витает, но это не то, совсем не то! Что же, это можно легко исправить. Союз пристраивается на колени перед сыном, бесстыдно глядя в эти стеклянные от слёз глаза. Благодаря тому, что в детстве он часто стоял на коленях перед иконой в качестве наказания, он уже больше не чувствует дискомфорта, снова принимая позицию наказаного. Боле он не перед кем не становился на колени, только по воле отца или когда-то было необходимо. Грубая мужская рука обхватывает мягкий член юноши, сжимая, заставляя стонать от боли и удовольствия. Это приносит моральное удовольствия. — Не мучай дитя. Покажи ему лучше, как правильно делать то, что он делал сегодня. — мурлыкает Империя, покусывая мочку нежного уха. СССР не терпит указов, но отец прав. Когда России станет хорошо, то есть, лучше, чем сейчас, всё станет до невозможности просто. Особенно входить в его податливое, опьяненное оргазмом, расслабленное тело. Совет ловко, без приступов тошноты берёт чужое достоинство в рот, пропитывая своей слюной, жаждя укусить, как всегда любил делать, будучи личной отцовской шлюхой, но сын такое не оценит, отец любил чувствовать легкую боль во время секса, а Россия боли боится, особенно в интимных местах. Так уж и быть, обойдется Союз без укусов. Кажется, неловкость отошла на второй план, когда отцовские губы плотным кольцом сомкнулись на основании, проходя языком по нежной головке, ощупывая каждую выступившую вену. Знакомый вкус, уж не первый раз он берет в рот. Чем-то напоминает отца, хах, в который раз в их сходстве сомневаться не приходится. Пока Союз был занят, РИ с внуком прошли все «уровни» и «подуровни». Длительно и мучительно медленно, но всё же цель была достигнута, два пальца были уже внутри юноши, и тот не чувствовал боли, только напряжение. Пришло время бонуса! Чтобы растяжка прошла хорошо и никаких казусов в дальнейшем не возникло, к парочке присоединяется и третий палец, ловко проходя внутрь, растягивая чужое нутро, подобно «груше», только не для пытки, а для безболезненного проникновения. — Блять… — вырвалось из уст мальчишки, что вызвало усмешку, а не предполагаемую ярость со стороны двух взрослых. Веки разлепились с трудом, сейчас наверное уместно было бы сравнить себя с одним из персонажей Николая Васильевича, ведь такими тяжелыми они ещё никогда не казались. Блаженство, даже произносить это слово приятно. Пальцы внутри него медленно покидали свое тесное пристанище, стало даже немного обидно, ведь Россия только начал наслаждаться процессом, но долго разочаровываться не пришлось, ведь на смену им пришло нечто не менее приятное. Надоели уже нежности и прелюдия, потому в него входят без пышных церемоний, грубо насаживая, не обращая внимание на мольбы и просьбы приостановиться, ведь они и так немного подзатянули. Союза забавит такой резкий переход от ласк к грубости, без предупреждения. Года идут, а натура Империи остаётся неизменной. Привыкать приходилось быстро, с большим трудом и членом в заднице. Ему не давали отдышаться, что только усложняло ситуацию, но по-другому нельзя было. Но много ли ему понадобилось? Меньше, чем предполагалось, ведь его имели с двух сторон, и он соврет, если скажет, что ему было неприятно или некомфортно. Больно, может быть, но уже без дискомфорта, трахали ведь не в сухую. Даже слишком, было так мокро, что на какое-то время перестаешь ощущать в себе что-либо, даже если это крупных размеров детородный орган твоего близкого родственника. Ох, интересно, Союз сильно расстроится, если Россия кончит не предупредив? Ах, к чёрту! СССР предполагал, что сын закончит раньше, чем они с РИ, но это не значило, что он так быстро освободится. Младший русский теряет хватку, ослабевает, это не приносит уже удовольствия, он больше не хочет этого. Вот бы взрослых это ещё интересовало. Большее из произошедшего он не помнил, да и не жаловался на это в принципе, с трудом мог сказать, с чего всё вообще началось, но важно ли это? — Сколько бы лет не прошло, а ты всё такой же маленький бунтарь, Союз. — сказал Империя, поставив на блюдце свою чашку чая. Россия всю жизнь хотел увидеть человека, который пьёт чай с молоком, а оказывается, он жил с таким и даже не подозревал об этом! Хотя, его из всего их совместного вечера только ЭТО смутило?