«Ибо я согрешил»

      − Прости меня, святой отец, ибо я согрешил, − в исповедальне темно, голос звучит так чисто и холодно.       − Я тебя слушаю, сын мой, − священник нервным движением поправляет колоратку. – Исповедуйся, и станет легче.       − Я… не знаю, с чего начать, − мужской голос не дрожит, он печален и звонок, хрусталём рассыпается в тёмной кабинке из дерева, насквозь пропахшей ладаном.       − Начни сначала, − хрипит священник.       Мужчина в исповедальне словно собирается с духом. Он медлит, но когда начинает, стальной звон снова разлетается по душному помещению:       − Хорошо. Я − убийца, − говорит так буднично, словно просит передать соль, − Как твоё имя, святой отец?       Священник сглатывает, отирает ладонью выступивший на лбу пот.       − Я Гэвин, сын мой.       − Гэвин. Отец Гэвин. Я кругом виноват. Лет пять назад я связался с очень влиятельной бандой и по сей день занимался для неё ужасными вещами, − мужчина медлит мгновение и снова продолжает: − Я убирал людей, которые мешали интересам моей группировки, − он снова молчит, а затем выделяет: − Различными способами.       − Бог простит тебя, сын мой, но ты должен стать на праведный путь, − стандартная фраза священнослужителя.       Кровь холодеет в жилах Гэвина, ему никогда до этого не исповедовался убийца. Он никогда за свои тридцать два года не встречал никого хуже домушника.       За стенкой раздаётся смешок:       − Я уже не знаю, святой отец. Я в этом не уверен. Нельзя сказать, что мои жертвы были ангелами во плоти, но ведь для Бога не важно, кого ты лишил жизни, грешника или праведника.       − Ты прав, сын мой. Все равны перед взором Его.       − Отец, сегодня утром в меня стреляли. После этого я понял, что если выберусь, больше не вернусь назад. И я еле выжил, но теперь не знаю, куда мне идти и что делать.       Отец Гэвин раздумывает, погрузившись в молчание. Искреннее желание помочь человеку и предубеждение пополам со страхом борются в нём.       Наконец, он произносит:       − Если ты не знаешь, куда идти, сбит с пути или в опасности, то церковь – лучшее место, чтобы привести свою душу к свету.       − Вы позволите мне остаться? – в холодном тоне проскальзывает нотка неприкрытой надежды.       − Я должен посоветоваться с другими служителями, но уверен, что они с радостью примут к себе заблудшую душу, − отец Гэвин выдыхает и ослабляет ворот сутаны. − Если ты будешь исправно молиться и помогать церкви.       − Спасибо, падрэ. Я обязан вам жизнью.       В этом месте за церковью обычно никого нет, и оно давно стало личной курилкой Гэвина. Он облокачивается на каменную стену, с упоением закуривает. Утренняя исповедь никак не идёт из головы. Мужчина не видел своего собеседника, тот ушёл из исповедальни раньше, но они договорились встретиться после обеда, когда Гэвин спросит у настоятеля, можно ли ему остаться.       «Если этот человек и правда нуждается в приюте, мы не можем ему отказывать. Но тебе придётся поселить его у себя, мест сейчас не хватает: из-за холодов бездомные стекаются сюда со всей округи», − так ответил отец Джеффри, тучный темнокожий мужчина, которому Гэвин конечно же не рассказал, чем промышляет их гость. Мысль о том, что ему придётся жить под одной крышей с убийцей, иглой впилась в мозг, и Гэвину ничего не остаётся, как теребить чётки в кармане сутаны и сильнее затягиваться, чтобы не чувствовать кожей дыхание января.       − Извините, вы не дадите мне закурить? – Гэвин вздрагивает, когда в двух шагах от него раздаётся знакомый стальной голос. По спине пробегают мурашки при взгляде в стеклянно-серые строгие глаза.       − Конечно, − священник вынимает зажигалку и пачку сигарет из кармана, протягивает одну. Мужчина зажимает её губами и тянется за зажигалкой.       Щелчок – и сигарета тлеет во рту незнакомца. Его ресницы подрагивают, прикрывая сверхъестественно-светлые глаза, а Гэвин мимоходом разглядывает мужчину. Правильные черты лица, губы тонковаты, но это его не портит, каштановые волосы аккуратно зачёсаны на бок. Когда незнакомец выпрямляется, одна прядь, выбившаяся из безукоризненной укладки, остаётся свисать на лоб. Как ни странно, это придаёт мужчине более человечный вид.       − Благодарю. Меня зовут Ричард. Гэвин уже уверен, что это именно он приходил на ту страшную исповедь. И именно Ричард будет жить со служителем церкви... сколько?       − Это же вы просили убежища сегодня? Я узнал ваш голос, − Гэвин пытается казаться доброжелательным, но внутри всё стынет от этого пристального взгляда, от самого осознания того, какая профессия у человека перед ним.       − Я очень рад и благодарен вам всей душой, святой отец, − ни намёка на улыбку, только ледяная учтивость. – Мои вещи при мне, и, если быть откровенным, я готов хоть сейчас рухнуть от усталости.       − Конечно, я отведу тебя, − Гэвин тушит свою сигарету о камень стены и машет в сторону одноэтажных домиков. – Раз уж мы теперь соседи, то давай всё-таки перейдём на «ты».       Гэвин, как и остальные священники живёт в доме при церкви. Всё довольно просто, но опрятно. В небольшой тёмной комнате расположилась спальня, другая – гостиная. Ричарду предстоит спать на диване в последней.       − Надеюсь, я не сильно тебя потесню? – шатен ставит спортивную сумку возле дивана. − Это всего на несколько дней, пока я не пойму, что мне делать дальше.       − Плевать, − Гэвин неопределённо взмахивает рукой в воздухе. – Будь здесь как дома.       Соседство с убийцей не может не напрягать. Гэвин пытается убедить себя, что всё хорошо, что людям надо давать шанс, тем более, если они раскаялись в своих преступлениях. Однако мужчине всё равно не по себе, он старается не показывать этого, но каждый раз, когда проходит мимо гостиной, невольно ёжится и ускоряет шаг.       Они присматриваются друг к другу. Медленно притираются, узнают всё новые факты из жизни. Ричард рассказывает, что стал киллером, потому что не мог больше выносить бедность, что потерял брата-близнеца, когда ребята из другой группировки их перепутали и убрали не того. Гэвин листает на телефоне фотографии своей кошки, которая умерла от рака два года назад. Шатен видит, что его священник профессионально ругается матом и любит по вечерам пропустить бутылочку пива (светлое, всегда одной марки, Ричарду нравится). Гэвин снисходительно улыбается, прознав, что его гость – вегетарианец и терпеть не может запаха жареного мяса. Иногда забывается и позволяет себе положить руку на плечо шатена, а потом полдня сокрушается из-за этого.       Ричард помогает по дому, даже как-то раз всё-таки жарит мясо. Ходит на все службы, когда в церкви бывает Гэвин. Смотрит на него пристально своим ледяным взглядом из-под тёмного частокола ресниц. Гэвин давит ком в горле. На шестой день он напивается и в чаду пивного веселья обнимает гостя. Ричард не сопротивляется, просто пытается дышать пореже, по-собачьи тыкаясь носом в пропахшую табаком домашнюю кофту.       Они стоят долго, до тех пор, пока пьяное сознание Гэвина не начинает бить тревогу. Он резко отстраняется, неловко кивает и спешит в туалет.       Ричард провожает его взглядом брошенного пса.       Гэвин сидит на толчке и больно кусает губы. Чёрт, ему надо завязывать с алкоголем, ему точно пора. Мужчина чешет затылок, до боли тянет волосы. Этот парень всё ещё жуткий. Всё ещё бывший киллер, убивший кучу людей. Этот парень сегодня испёк шарлотку.       Когда Гэвин выходит из туалета, в гостиной уже темно.       На следующий день они встречаются вечером на маленькой кухне.       − Когда-нибудь отец Джеффри узнает, чем ты занимаешься дома, и тебя предадут анафеме, − Ричард косится на банку пива в руках Гэвина. Шатен читает газету (кто читает по вечерам газеты? Кто вообще читает газеты?), волосы лежат безупречно, на чёрной водолазке ни пылинки. – Надеюсь, не все священники такие, как ты.       − Я отдыхаю, ясно? Мне же надо как-то расслабляться, − Гэвин взбалтывает напиток и допивает залпом. – Вообще-то у меня очень нервная профессия.       Гэвин смотрит во все глаза, как уголки губ мужчины медленно ползут вверх. За все время, что Ричард гостит здесь, священник ни разу не видел, как его гость улыбается. Значит, шутка действительно удалась?       − Святой отец совсем не святой. Ты как персонаж из плохих боевичков, − шатен смотрит поверх газеты прямо в серо-зелёные глаза мужчины. – Какие ещё имеются грешки у отпускателя грехов?       Теперь улыбается Гэвин.       − Видишь шрам? – он тычет в свою переносицу. – Это я повздорил с местной шпаной, и они решили, что розочка − лучший аргумент в споре со священником. Взяли бутылку, разбили. Я мог остаться без глаза.       − Надеюсь, предметом спора было богословие. А ты говоришь так, будто гордишься, − Ричард слюнявит палец, медленно переворачивает страницу.       − Ну, знаешь, не каждый в этой жизни профессиональный киллер. Кому-то достаются простые отморозки.       Ричарду словно вскрыли старую рану. Он болезненно хмурится, но молчит. В маленькой кухне непривычно тесно.       − Это было грубо, − извиняться нормально Гэвин не намерен, − я когда выпью, сущий бес.       − Богохульствуешь, святой отец, − хитрый взгляд мажет по лицу. – Хочешь, я покажу тебе кое-что красивое?       Гэвин не понимает, он напуган или заинтересован, когда, не дожидаясь ответа, Ричард откладывает газету в сторону и тянет вверх края водолазки. Священник отмечает, что, наверное, на это тело никогда не ложился загар.       Ричард поворачивается спиной, и Гэвин не может удержаться от восхищённой брани. По всей спине красуется огромная вытатуированная картина в цвете. Два огромных крыла.       − Ох-ху-еть, прости Господи, − Гэвин рад, что допил пиво, иначе точно бы подавился. – Ты будто сейчас взлетишь.       − Мне набил её один мастер в Детройте. Они с парнем потом переехали куда-то ещё и всё откладывали это дело до тех пор, пока Маркус не закончит тату. Где-то три месяца ушло, − Ричард слышит заинтересованное сопение за спиной. − Если хочешь, можешь потрогать.       Гэвин хочет. Он подходит ближе и касается нарисованных перьев пальцами. Спина тут же покрывается мурашками.       − Руки холодные, − шипит недоделанный ангел.       − Сорян, − Гэвин и не думает останавливаться. Он гладит крылья «по росту» перьев, от ключиц, до самой поясницы не отрываясь. Замирает, услышав лёгкий вздох. – Извини, увлёкся.       − Всё нормально, − Ричард поворачивается к нему лицом, смотрит сверху вниз, пристально заглядывая в глаза. – Теперь ты меня не боишься?       − Я… − Гэвин замирает, застигнутый врасплох. Когда он перестал бояться?       Они смотрят друг на друга ещё несколько мгновений. От напряжения у Гэвина начинает кружиться голова.       − Мне нужно в свою комнату, − он удивляется, как быстро привык считать одну из комнат владениями Ричарда. – Кажется, пивко наконец-то вдарило.       − Ты мне не ответишь?       − Давай разберёмся с этим утром, идёт?       Гэвин понимает, как он жалок, трусливо ретировавшийся комнату. Мужчина зарывается в одеяло и детально восстанавливает в памяти спину Ричарда.       Сам он приходит позже, и Гэвин притворяется спящим. Шатен держит банку пива (бессовестное разграбление холодильника), присаживается на край кровати и в сумерках пытается разглядеть лицо священника.       − Я ухожу завтра на рассвете. Начинаю новую жизнь, без убийств. Хотел, чтобы ты знал, Гэвин, твой страх был беспочвенным. Меньше всего я хотел бы причинить вред тебе, − рука касается плеча священника, слабо пожимает его, задерживается на несколько секунд. – Спасибо, что дал мне шанс.       Гэвин не знает, как быть, и просто молчит. Мгновения утекают неумолимо, но он не может двинуться. За эти дни он видел мужчину, который искренне хотел ему помочь: выполнял поручения, беспрекословно слушал наказы. Исправно молился. Может быть это, а может, что-то ещё заставляло Гэвина забыть о том, что его новый приятель – убийца. В какой момент он потерял бдительность? Какая причина была виной этому? И что чувствует теперь, зная, что Ричард должен покинуть его?       Как он и сказал, мужчина ушёл на рассвете. Гэвин уснул только около пяти. Разные мысли лезли в голову касательно его гостя. Разные странные, грустные мысли, которые приходилось думать.       Когда он проснулся, гостиная была пуста и идеально прибрана. ***       За эти пять месяцев Гэвин не слишком-то изменился. Тот же шрам, те же нервные жесты, пропахшие табаком пальцы. Стал больше думать, словно зависая, словно летая в облаках. Священники, не привыкшие к такому тихому товарищу, перекидывались обеспокоенными взглядами и пару раз даже пытались вывести Гэвина на личный разговор. Вздыхали, понимая, что всё напрасно.       Гэвин писал стихи на полях своей Библии и пачках сигарет. Долго сидел над каждой строкой, хмурился, выводя слово за словом. Никогда никому не показывал.       За это время он кое-что понял, и это осознание дало ему право марать чернилами листы священного писания. Теперь Гэвин знал, что к длинному списку его грешков добавился ещё один, самый тяжкий и самый большой грех. Гэвин носился с ним как с неокрепшим, ещё слепым котёнком, носил его под сутаной.       Так минуло почти полгода.       − Прости меня, святой отец, ибо я согрешил, − Гэвин слышит этот голос и не верит своим ушам. Пять месяцев ни одной весточки, ни короткого звонка, ничего. Падрэ хочет списать всё на искажения звука в глухой исповедальне.       − Ты можешь открыться мне, сын мой.       − Я был в аду, но встретил человека. И он помог мне начать всё сначала. И я поверил в свои силы, понял, что и правда могу, − тон скачет от высокого к низкому и обратно. Необычно для «того» голоса. – Однако когда я понял, что прикипел к нему всей душой, то испугался и поспешил убежать на край света. Я брался за любую работу, кроме своей прошлой. Я был продавцом и разносчиком пиццы, почтальоном и грузчиком. Я зарабатывал честно и больше не хотел возвращаться к прежней жизни. Но меня кое-что мучило, святой отец.       − Ты можешь… − Гэвин не смеет договорить.       − Где бы я ни был, я видел этого человека. Он был со мной во Флориде и в Копенгагене, в Париже и в Токио. Но я не мог обнять его, и это меня убивало. И тогда я решил вернуться, понимая, что доставлю ему гору проблем, и не зная, как он меня встретит. Возможно, своим возвращением я всё только испорчу.       − Нет!       Гэвин вскакивает, несётся за перегородку, путаясь в своей сутане. На лавке сидит Ричард. Ричард, из плоти и крови, встаёт навстречу священнику и слегка улыбается. Объятия резкие и крепкие, а Гэвин тянет шатена за ворот рубашки, чтобы поцеловать.       − Падрэ, вы превратно толкуете священные писания, − шепчет Ричард, когда они останавливаются, чтобы набрать воздуха.       Гэвин ухмыляется, нагло и пьяно смотрит в серые глаза:       − Заткнись, у меня теперь индульгенция.