Падение дома Эсканоров

И странник у багровых окон Застынет нынче, поражён: Там, в зале гулком и высоком, Фантомов пляс, нестройный звон, — Виденья замок покидают, Обитель чёрных бед; Зловещий смех во тьме витает, Улыбок больше нет... Эдгар По (перевод Александра Голембы)

I

В руках царевны — несметная сила. Её вены отверсты — кровь каплет на плиты. Вены целуют жадно, пьют их, припав к девьим запястьям — пьёт князь, пьёт змей. Царевна слаба. Её не спасти — стрелы мятежников остры, но не разят цели. Её не спасти — стражницы умолкли, и дева земли не думает о потерянной подруге (на глазах её — пелена пелен). Царевна бледна. Она более не видит искусных призраков, наведённых братом: золотые цветы — колючий тёрн, вода — чёрная смальта... Когда восходят луны, свет их не падает на резные крыши — словно в проклятой Каркозе.* О, царевна! Заточённая в зачарованном замке, она умерла раньше смерти. Не видела ли, вбежав к брату в неурочный час, как обвивает колонну бесконечный малахитно-яшмовый хвост? Долго, тяжело сокращаются кольца... И в глазах темнеет от страшного видения. Но сквозь темноту — ледяные руки и возлюбленные речи: «Вам показалось, царевна». Лорд Седрик преклоняет колени — хочет, встревоженно-ласковый, приложиться к руке её: но царевна видит змеиный язык, небрежно скользнувший в бледные уста. Царевну душит тревога — но тотчас утихает от нежной лести. — Я так люблю тебя. — И я вас, прекрасная. (Вы так похожи на брата своего). Он целует её — не лукаво. И царевна думает, что целуют её, а не облик Фобоса в ней. На беду свою, царевна одно лицо с братом. Смежив змеиные очи, лорд Седрик не умеет их различить: благородная кожа — шёлк. Князь Фобос не знает этого, сколько бы не сыпал колдовского песка. И того, что царевна алеет, как маков цвет, стоит военачальнику его появиться в зале — он не знает тоже. Думы его — о смерти царевны. А она, бедная, бродит по замку — заворожена, околдована — и ещё не знает смерти. Но смерть ходит за нею всюду. Жить царевне — от заката до восхода. Ночью — у покоев Фобоса — царевна слышит голоса. Сквозь малую скважину видит руку брата, рассеянно скользящую по гладкой чешуе. Слышит, как хвост шелестит по драгоценному порфиру... У царевны дрожат руки. Тихо — не выронить бы лампу — она уходит. Кошмарные сны мучают её наяву. До утра царевна любуется убором, вплетает в светлые косы белые ленты и жемчуг. Царевна так бела, что платье — белоснежно-узорного аксамита, белее роз в саду — не белее её нежного тела... Но на шее, запястьях — змеевы отметы. Прячет их царевна за вуалью. Сердце стучит, как у загнанной лани. Туманным утром она ни жива ни мертва. Царевна — смерти невеста. Под руку ведёт её лорд Седрик к трону (увито цветами жертвенное ложе) — и светлая душа её исполнена радости. Князь Фобос — уветливый палач — поправляет сребротканную фату. Прекрасная и кроткая, она похожа на мать: она — утреннее солнце... Но миг — и терновые грубые путы рвут тело — шипы так остры, что мягкая кожа вспенилась кровью. В слезах смотрит она на возлюбленного. Тот ловит её взгляд — и прячет ухмылку в насмешливом поклоне. От предательства больно, как от раны. Царевна гаснет. Дотоле не знала она его змеиного облика — искусству лорда Седрика не было границ. Скрылись под мурамной чешуёй и тонкий стан, и любезные очи, и вкрадчивый голос... Царевна не знала, как чудовищный хвост ломает кости, как страшное шипение сводит с ума. Царевна погибла. Жизнь её выпили. Но не брат, чьи глаза затуманены, как у пресыщенного зверя — нет. Выпили её змеиные поцелуи — ядовитые, лживые. Убаюкали змеиные речи: «Моя царевна, — шептал он, — увяньте юной, увяньте для вашего брата». И царевна увяла. Не белая — но прозрачная, как весенний лёд — уснула она на руках Фобоса. — Спи, сестра моя. Торжествующий смех взрезал пространство. Притихли чудовища, что сбежались на венчание-похороны, притаились по углам залы — и от бешеного, злого восторга, что погибло юное и прекрасное, не могли они найти себе места. Князь Фобос сошёл с трона — и мёртвую царевну, выпитую и униженную, унёс с собою. В мареве склепа мерцал хрустальный гроб — безъязыкими рабами выточенный в тот же час, в который сковали царевне золотой венец. Гроб принял её. Порвалась нить крупного жемчуга — застучали по полу каменья, где упали они — пролилась кровь. Сквозь царевну пророс белый шиповник — не чёрные розы — так чиста, так невинна она была, что колдовство не тронуло её. Льдистые косы разметались по тонким шелкам, и прозрачные пальцы сомкнулись на сердце. У мёртвой царевны тяжкие сны.

II

Князя Фобоса покинул рассудок. Он ходит по залу, от окна к окну — неистово, дико — сила жжёт его, точно кантарелла,* и медленной муке нет конца. Дворец пуст — чудовища скрылись в тайных ходах: кто подойдёт к безумцу — умрёт. Пусть! — ни в ком более нет нужды: князь Фобос знает — многотысячному войску мятежников не выстоять перед ним. Мрачные, сладкие думы лелеет он, замерев на троне. Но вскоре жестокая тень вновь ложится на высокий лоб. Боль проступает кровавым румянцем. Он мечется меж тёмных колонн — портреты скалятся, восхищённые его мукой, и свиток в руке мертвеца гласит: «Metus, dolor, mors ac formidines».* Воспалённый ум рождает видения — призрак сестры, чужой и грозный, мерещится в сумраке. Она молчит — и страшное «убийца» само собою срывается с его уст. И в вечернем саду нет покоя — среди чёрных роз ходит тень матери, вероломно убитой. Государыня Виера бела, как дым — лишь багровеет рана у виска. Она гладит измученные цветы — и сотнями голосов отвечают они ей. Она проклинает сына — её мёртвые очи безжалостны. Шёпоты и шорохи — это призраки замученных вышли из подземелий: они уйдут, когда взойдёт Эосфор.* Князь Фобос видит их, недвижных, у алькова — и в страхе отступает. Ночь застигает его неспящим. Лорд Седрик не любит быть человеком. Странные, тревожные мысли одолевают его в бессмысленном этом обличье. Украдкою, прячась в пустых залах, он достаёт из рукава вышитую ленту. Ею Элион убирала косы — и одному ему позволяла царевна расплетать её. Падали на лицо мягкие пряди, горячие пальчики касались щеки... О, когда бы брат царевны!.. Низкая страсть глодала его сердце. Когда лорд Седрик входит в покой, Фобос не спит. В зеркалах — тени: не сомкнуть глаз. — Мой князь. Протянутую руку лорд Седрик целует долго, вдумчиво. В тонкое запястье (переплетение голубых вен — совсем как у Элион) — в острый изгиб кисти — выше... Фобос отнял у него ладонь. — Сна нет. Сила Элион губит — она так чиста, так остра... Точно нож в рёбрах. Ты не закрыл дверь — сестра придёт, она зла... Своими руками уложил я её в гроб — под белый плат, как невесту. Она придёт — юная, гневная. Руки — могильный лёд... Я жду наступления — мятежники не знают, что её больше нет. Пусть моя (её?) боль достанется им. Он скривился в безумной, тоскливой улыбке. — Вам больно, мой князь... — лорд Седрик знает эту боль. Лишь пригубив серебряной крови царевны, он не может угасить тяжкий жар. Вскипает лёд кожи. (Не оттого ли видения?) — Могу я облегчить вашу муку? Фобос помедлил. — Её не облегчить. Что́ слабая эта боль перед восхождением? Хранители снимут завесу — и все зримые миры покорятся мне. Я стану живым богом — я увижу творцов Вселенной: они склонят колени перед троном моим. Они — в области снов. Я — в мире этом. И только одно гнетёт... Вселенная опостылеет, как и Меридиан. Мой восход станет закатом. Или вечная битва — или вечный сон. — Хотите сказать, что мир наскучит вам? — Уже! Я видел мёртвый лик сестры и долгожданное своё торжество — но мне всё равно, всё равно! От силы час занимали мечты о величии ум... Всё пустое. Меня не трогают казни, не трогают твои жалкие военные удачи. Многое отдал бы я, чтобы вновь — звериная радость, гнев... О, ненавистная скука! Лорд Седрик стерпел эту пощёчину. — Вы мыслите о вечном. Почему не о настоящем? — Настоящее ничего не стоит. Я жил надеждою власти. Но вот надежда ― пойманная и смирённая ― угасает в темнице. Не её пламень жжёт меня... Призрачные пальцы — в янтарных кольцах — сжали горло. Кровавый кашель оборвал его. Лорд Седрик промолчал. Речи Фобоса — небывалые, мрачные — встревожили его. Он чувствовал смерть. Бездумно касаясь лица, змей думал о нём — и горел, и прохлада рук не несла облегчения. Боль его — едва ли слабее боли Фобоса. Рвано выдохнув, он припал к его коленям. — Оставь меня, змей, — прошептал князь Фобос, вставая. Духи звали его, и от вкрадчивых их голосов кружилась голова. Окровавленный платок упал на пол, — нет сил терпеть нелепые эти страсти. Я не слеп. Прочь. — Мой... — лорд Седрик отступил, поражённый. Но он, бледный и дикий, не дрогнул. Лорд Седрик умел владеть собою. Фобос замер — гигантский хвост оплёл ноги, как оплетает башню шиповник — осторожно, щадя ломкие кости. Обратившись змеем до пояса, лорд Седрик обвил князя — и руки, усыпанные поталевой чешуёй, опустил на его плечи. Он знал, что дерзок. Подданные умирали и за меньший проступок. Но Фобос смело, с вызовом смотрел на змея — и не было в лице его отвращения, не было тоски — казалось, что он, скучающий демон, на миг ожил. Когда Фобос коснулся его щеки, вспыхнули расплавленным золотом змеиные очи. — Мой князь, — шипел он, царапая небрежными когтями белую шею. Всё чувство его — страшное, больное, как обнажённый нерв, не находило выхода — и бессчётные поцелуи-укусы — в бескровные ладони, в горячие веки — были мучительны и свирепы. Но Фобос терпел горький яд — нежил боль, исходя ею. Змеиные ласки жгли его — прожигали до вен, до алых язв. И всё сильнее, сильнее душили тяжёлые кольца... Тогда лишь Фобос малодушно чувствует страх. Одно касание — и кольцо слабеет. Лорд Седрик разворачивает хвост и покорно ложится в ноги. Его дерзость невиданна. Недостойный целовать колени, он... О! Уста князя касались лишь сладостной сестры его. Для тонких, царственных уст змеиная кожа груба. Князь Фобос склоняется к нему. Под ладонью бьётся сердце (не змеиное). Он силится улыбнуться, но не может. Глаза хранят след гордой, выспренной тоски. Лорд Седрик помнит вину — тихо оборачивается вкруг него, смиряя жестокую страсть — шелестят блестящие кольца. Целуя распущенные, белого пепла косы, лорд Седрик забывает печали. — Седрик, — Фобос задумчив и тих, — ты ядовит? — Увы, мой князь. Когда бы так, мы победили бы раньше. — Я знаю. То была надежда. Фобос лёг на одно из колец. Прекрасные руки застыли на рёбрах, будто хотели вырвать боль (напрасно — сорок змей грызли кости его). На шее билась тёмная вена. — Как странно и дико, — бессвязно шептал он. — Какая невозможная мысль! Но уставший ум вцепился в неё, как жадное чудовище. Я думаю об этом, думаю... нет! Смерть — не побег, смерть не от слабости. Оставив жизнь на пике совершенства, я побеждаю... побеждаю. Не от бессилия — от могущества воли! — и взгляд его застыл на чёрном проёме. — Сестра! Не смотри на меня, так смотрела мать, когда умирала... Не смотри. Я не боюсь смерти — боюсь тебя... Привыкший к переменам князя, к вспышкам гнева и беспричинному холоду, лорд Седрик не мог понять его дум, его страшных видений. Они казались ему бессмыслицей — плодом губительного отчаяния. Проём был пуст — он видел это ясно. Нет! Князь не помешался — то болезненный жар... От жара ищет он спасения в холодных объятиях (ищет смерти). Лорд Седрик не хотел, но ненависть — тихая ненависть, сестра страсти — шипела: «Пусть будет так!» — Я понял вас, мой князь. Он склонился было к сомкнутым устам, дрожа и не веря, но Фобос отвернулся — и твёрдо отстранил его: то был знак. Безотчётный гнев застил глаза — и будто бы сам собою, как волна, зашевелился хвост. В десять смертных колец обнял отвергнутый змей возлюбленного своего.

III

Лорд Седрик нёс князя, перекинувшись змеем. Смерть преобразила Фобоса — с чела исчезла скорбная тень, и светлые черты умершей матери проступили на спокойном его лице. Кровь отхлынула — невесомо-прозрачным казался он в змеевых лапах. Гробница скрала звуки — и шорох чешуи обернулся гулкими шагами. Во мраморный гроб, изукрашенный слоновой костью, положили князя. Омытый тусклым светом, он уснул, как бедная его сестра. Только алая нить изо рта помнила о предсмертной муке. Засочились раскрытые вены царевны тёмною кровью, окропили белый её убор, стоило лишь брату возлечь рядом с ней. В подземном склепе — среди древних королей, чьи останки истёрлись в пыль — упокоились они, прекрасные и безмолвные, укрытые траурным платом. Не разбудить их любовью мучимому ― они мертвы, мертвы! Отчего не звонит колокол по усопшим?.. В воздухе разлился ладан — душный, тяжёлый — и стены гробницы дрогнули. Лорд Седрик принял человеческий облик — но нечеловеческую скорбь таил бесстрастный взгляд. Касаясь неживых уст, он ощутил, как вспыхнули — неистово, больно — тоска и ненависть. (О, ты не хотел мне дать поцеловать твой рот... хорошо, теперь я поцелую его!*) Какое несчастье быть человеком! Он спрятал лицо в ладонях. Увы, лорд Седрик не знал слёз, и горячие хризолиты — драгоценные змеиные слёзы — не упали ему в руку. Он был смятен и беззащитен, стоя на коленях перед гробами. Окажись о ту пору рядом мятежник, кинжал без труда нашёл бы его сердце. (Тот, кто отведает змеева сердца, услышит, как говорят меж собою звёзды). Истинное обличье спасло его, испуганного слабостью своей, от стыда. Трижды обернувшись вкруг саркофагов, змей уложил безобразное тело на плиты и затих. Недреманные золотые очи загорелись в подвальной тьме. Змей стерёг их ― и горе тому, кто посмел бы потревожить последних из рода Эсканоров.