Последняя дуэль

Кто сказал, что за секунду до смерти перед тобой проносится вся жизнь за один миг? Наверное, все-таки тот, кто никогда не умирал. Я смотрел на дуло пистолета, направленное мне в лицо, и точно знал, что я сейчас или мгновением позже обязательно умру, знал столь же твёрдо, как то, что небо — это небо, камень — это камень, а жизнь — это то, с чем никак не хочется так глупо расставаться. — Дурак же ты, братец. Пошлый дурак!.. Уж положился на меня - так слушайся во всем… Поделом же тебе! Околевай себе, как муха… — сказал мой приятель, драгунский капитан, секунду назад. По странному стечению обстоятельств его звали Жорж — впрочем, назвать этим именем Печорина я бы никогда не осмелился, его так называли только салонные барышни, а для меня он всегда оставался Печориным. А мой приятель Жорж был прав, конечно, прав: дурак — он и есть дурак, и хватит играть какие-то немыслимые роли, казаться лучше, благороднее, мудрее. Лезть из кожи вон, чтобы достичь хоть малой толики того, что Печорин получает, едва поведя бровью, как и положено баловню судьбы, — и она всегда на его стороне. Она преподносит ему все, чего он желает: обожание красавиц, зависть друзей и врагов, богатства, славу, доблесть. А я? Я всего лишь так хотел быть на него похожим! Так восхищался им! Хотя к черту эту ложь! Не восхищение привело меня на эту проклятую скалу, не восхищение заставило участвовать в этом дурацком пошлом заговоре с пустым пистолетом. Я чувствовал, что не выйдет, но так хотелось увидеть его поражение, смятение, слабость. К черту! Зачем лгать самому себе перед лицом смерти? Я хотел его убить! Убить, потому что слишком обожал, слишком хотел, чтобы и он хотя бы заметил меня, чтобы хоть на миг посмотрел без циничного равнодушия или смеха. Он знал меня как облупленного, с первого взгляда понял мои попытки произвести впечатление, казаться другим, понял так же хорошо, как я понял, что он насмехается надо мной за это. Но удивительно, как он, такой прозорливый, такой умный, не заметил, что я из кожи вон лезу, чтобы понравиться ему? Я научился быть остроумным, потому что он был остроумен, я старался быть разговорчивым, потому что он был душой любой компании, я хотел казаться необыкновенным, потому что он был таким... Но всё оказалось напрасно, я чувствовал, что он презирает меня, презирает и только. Тогда я пытался не думать о нем, искренне хотел увлечься милой Мэри, но ему словно не давало покоя, что я хочу просто быть счастливым, — будто я сам не знал, что ничего не получится! И он был прав: конечно, я не любил Мэри, просто не смог бы любить, потому что любить кого-то другого было бы просто невозможно! Потому что в моем сердце не осталось больше никаких чувств, кроме этой странной всепоглощающей любви и безнадежности. И причина крылась не в том, что я был одного с ним пола, что был слишком прост и скучен для него, — он просто не мог любить - нет, не только меня, вообще кого бы то ни было. Как не мог быть даже другом, просто хорошим приятелем. Рано или поздно мы должны были встретиться, направив друг на друга пистолеты, потому что я ненавидел его так же сильно, как любил, так же сильно, как ненавидел себя. Кто сказал, что за секунду до смерти перед мысленным взором проносится вся жизнь за один миг? Нет, я вспоминал отнюдь не матушку, не старую усадьбу и тенистый парк, не сестричку и веселых служанок, не запахи летнего дождя и свежего сена, которые когда-то так любил. В моей голове было слишком много мыслей, слишком много для последней секунды, а Печорин смотрел на меня равнодушно и насмешливо-снисходительно, как всегда. — Грушницкий! Еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе прощу всё. Тебе не удалось меня одурачить, и мое самолюбие удовлетворено; вспомни: мы были когда-то друзьями… Друзьями ли? А кем мы станем сейчас? Врагами? Бывшими приятелями? Ты вернешься к Мэри? К княгине? К прежней жизни? А что делать мне?! Ты отравил всё, что было мне дорого, всю мою жизнь, показал мне, как я ничтожен и жалок, как я недостоин тебя! — Стреляйте! — воскликнул я. — Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места… Нет, я так и не увидел старый дом родителей и личико сестренки. Только словно вновь звучал голос старого полкового друга: — Грушницкий, познакомьтесь: это прапорщик Печорин, славный малый, мой петербургский приятель. Передо мной стоял красивый офицер в белом мундире — насмешливо изогнутые губы под тонкими усами, странный блеск в карих глазах, — он протягивал руку, изящную руку с тонкими, аристократическими пальцами в белой перчатке… Раздался выстрел… А ещё говорят, что умирать не больно. Врут. Мне было больно.