Поражения и победы

— Не трогай. Паули слышал это от Луччи уже много раз. Можно сказать, это было его любимой фразой. Чаще всего Луччи ронял её, когда Паули пытался пересилить себя и заставить их работать дуэтом; тогда он рявкал: «Не трогай!» и зыркал так, словно Паули одним своим присутствием мог всё испортить. Сейчас он огрызался и пытался отдёрнуть сломанную руку, а Паули упрямо тянулся к ней, терпеливо вздыхая; у него было много времени, Луччи больше не был его соперником, он никому больше не был соперником. Он проиграл Луффи, и всё было кончено, настала пора зализывать раны. Луффи был окружён друзьями и пресыщен благодарностями, за которыми никогда не гонялся. Совесть Паули была чиста, когда он вернулся на поле боя, чтобы осмотреться. Кого он обманывал?.. Он вернулся на поле боя, чтобы найти проклятого Луччи, потому что знал, был уверен — тот до сих оставался где-то поблизости. У него не было друзей, которые могли бы ему помочь. У Роба Луччи были только соратники, или подчинённые, или просто несчастные, ослеплённые той же целью, и они проиграли, а значит — больше не нужны были друг другу. На месте недавнего сражения было очень тихо — ни малейшего шевеления, только воздух гонял поднятую пыль. Паули бродил по берегу, перешагивал через борозды, прочерченные в земле падающими телами, лихорадочно осматривал лужи крови, словно они могли подсказать, кому принадлежали раньше. Он должен быть вместе с новыми друзьями, пострадавшими ради него — в том числе. Вместо этого он бродил в одиночестве, пытаясь отыскать следы бывшего товарища, вдруг превратившегося в опасного преступника. Конечно, он ни в кого не превращался. Он всегда был преступником. Он был им, когда Айсберг принимал его на работу. Был им, когда строил корабли, когда препирался с Паули, когда… они с Паули срывали друг с друга униформу Галлей-Ла — даже тогда Роб Луччи оставался одним из самых опасных людей в их мире. Сейчас Паули не мог не думать, что вовсе не случайно у Роба были такие сильные пальцы, которыми тот мог разорвать комбинезон пополам, как не случайно у него были такие яростные вспышки, такие властные замашки: схватить Паули за волосы, откинуть его голову назад, упереться коленом в поясницу, сделать больно почти до слёз. К стыду Паули, он позволял это не раз и не два. В конце концов, он испытывал далеко не только одну боль. На мокром песке всё ещё виднелись звериные следы. До сих пор Паули не знал и об этой способности Луччи, только иногда называл про себя его редкие порывы страсти звериными и говорил, что у него кошачьи глаза. Луччи всегда усмехался, когда слышал это. Паули легко мог представить его язвительную улыбку. Следы сбивались и вели в никуда, но что-то вдруг прошелестело над его головой. Шорох птичьих крыльев. Вездесущий голубь Луччи. Паули побежал за пернатым, обогнул какие-то камни, подошёл почти к самой кромке воды, и наконец услышал: — Не подходи. И, конечно же, он немедленно подошёл. От былого великолепия Луччи мало что осталось. Его звериная форма, в которой он был побеждён, исчезла; остались только раны, сломанные кости, как-то страшно заплывший глаз. Паули знал, что Луччи заслужил всё это, что Луччи заслужил гораздо больше, что он заслужил мучений или даже смерти. В какой-то миг Паули казалось, что он готов убить его собственными руками. И вот он здесь, в одиночестве разыскивал своего врага, пока все остальные пировали, празднуя победу. Луччи всё время повторял «не трогай» и ещё много разных не самых приятных слов, и взгляд у него был такой свирепый, словно днём раньше его тело не швыряли, как пёрышко в волнах. Он скалился, и Паули даже казалось, что он видел во рту Луччи острые клыки, но ему всего лишь казалось. — Что тебе нужно? Не приближайся ко мне, — повторял Луччи, как заведённый, с каждым разом всё тише, как бы отступая, сдаваясь перед напором Паули; сдавался второй раз подряд — это было совсем на него не похоже. Если уж на то пошло, он даже не позволял Паули быть сверху два раза подряд. Паули очень старался не думать обо всём этом. Всё это осталось в прошлой жизни, где Луччи был невероятно раздражающим и одновременно невероятно притягательным плотником, простым кораблестроителем, а вовсе не агентом под прикрытием. — Зачем ты здесь? — Луччи всё никак не унимался, едва ли не после каждого слова сплёвывая кровь. Паули упорно не отвечал — не знал, что ответить. Просто, как оказалось, он так и не смог забыть прошлую жизнь, не смог так быстро от неё отказаться. Она была слишком хороша для этого. Их постоянные споры и стычки — они были хороши, и всё остальное, что было за ними — тоже. Почему он должен выбрасывать их из головы? — Что молчишь? — Это и правда было странно, обычно из них двоих Паули всегда говорил много, а Луччи, как известно, и вовсе почти не раскрывал рта. Паули знал его привычки, знал его тело, но почти не знал его голос. Впрочем, как оказалось, он совсем ничего не знал. — Не сопротивляйся, — попросил он. — Я просто хочу помочь. — Помочь мне? — Улыбался Луччи так же редко, как говорил, но сейчас он усмехался нарочито ядовито, а Паули, конечно, видел нетвёрдость этой улыбки. Чёртов Луччи, никогда не умел быть искренним — ни тогда, ни даже сейчас. — Что с тобой? Ты же хороший парень, ты не предатель. — Я знаю. — Паули представил, как Луффи чешет затылок, узнав о его намерении, улыбается и одобрительно кивает. Он всегда был снисходителен к своим противникам. — Я и не собираюсь им становиться. Просто хотел тебя отыскать. Это не значит, что я не хочу расквасить тебе нос или что-то в этом роде. — Тогда сделай это. — Паули не собирался. Избивать того, кто не мог даже на ноги подняться? В их прошлой жизни у него постоянно чесались кулаки врезать Луччи, но сейчас… этого точно не случится. — Не вздумай меня жалеть, — прошипел ему Луччи. Даже сейчас он пытался приказывать. — Ты слышишь? Твоя жалость мне не нужна. — Я в этом не сомневаюсь. Как ни в чём не бывало Паули достал флягу и положил её на камень. — Я оставлю это здесь. — Я тебя ненавижу. — Знаю, ты всё время это говорил. — Вообще-то, Паули тоже всё время это говорил. Это была их игра. Так ему казалось. Луччи тяжело дышал, мрачно косясь в его сторону, даже не пытаясь встать и оттолкнуть его прочь. Это кое-что значило. — Не вздумай меня жалеть. Я разорву тебе горло, если начнешь. Не вздумай. Меня. Жалеть. Паули не стал говорить что-то вроде «с чего ты взял, что я собираюсь тебя жалеть». Наверное, это было написано на его лице. Луччи всегда говорил, что у него лицо наивного простака. Впрочем, очень часто после этих слов он целовал именно это лицо. — Почему для тебя это так важно? — Некогда самый выдающийся член тайной правительственной организации, хладнокровный убийца прятался от чужих глаз, захлёбываясь в горечи поражения. С искалеченным телом, с разбитым лицом, униженный тем, кого недооценил; он был жалок и знал об этом, и тщетно приказывал себя не жалеть. — Что с тобой будет теперь? Ему показалось, что взгляд Луччи на мгновение стал другим — тот боялся, впервые по-настоящему боялся своей судьбы, и это делало его ещё более жалким. Наверное, в этом не было ничего удивительного. Паули толком так и разобрался, что же всё-таки случилось, но одно было очевидно: Луччи был частью какой-то очень тайной и очень могущественной силы, а потом перестал ею быть, и эта сила теперь могла раздавить его, сожрать живьём. Очень скоро Роба Луччи, наверное, могло вообще не стать. Могло не стать того, с кем Паули так долго работал и соперничал бок о бок, в кого был влюблен — и, наверное, оставался влюблен. Игра в любовь с Паули не давала Луччи никаких бонусов, ни одного дополнительного очка. Она не нужна была ему для достижения цели, а значит, не было никакого смысла в притворстве. — Не знаю. Наверное, меня уничтожат за провал. Или, если сочтут достаточно ценным, найдут мне другое занятие, — его голос вдруг стал совершенно бесцветным, как если бы Луччи не имел права испытывать эмоций, говоря о своей судьбе. Но это была всего лишь привычка, рождённая ежедневной муштрой. Как выбирали членов этой странной организации, что пытались вылепить из них? Жалеть их было сложно — теперь, но Паули жалел их в прошлом. Он жалел прошлого Роба Луччи, который с самого раннего детства попался в эти сети. Жалеть несчастного ребёнка — разве в этом есть что-то предосудительное? — Я знаю, о чём ты думаешь, — Луччи с трудом приподнялся на локте. — Сколько раз повторять — не смей меня жалеть. — Быть жалким и достойным сожаления — разные вещи. Я вовсе не пытаюсь показать тебе, что ты жалок. Но я ничего не могу с собой поделать, если мне тебя жаль. — Паули опустился на колени рядом; Луччи никогда не любил, чтобы кто-то смотрел на него свысока, ни в одном из смыслов. — Это совсем не одно и то же, понимаешь? — Нет, не понимаю. Как ты можешь разыскивать меня, говорить со мной, жалеть меня после всего, что случилось? Это было странно. Даже Паули не ожидал, что у Луччи могла зародиться мысль о том, что он сделал что-то не так. — Должен же хоть кто-то один пожалеть тебя. Ты говоришь, что тебе это не нужно, но, по-моему, всё совсем наоборот. По-моему, тебе это очень нужно. — Луччи продолжал пристально смотреть исподлобья. — Можно, я тебя обниму? — Нет. Паули, разумеется, не послушался. Луччи не пытался ответить на объятие, но и вырваться тоже не пытался, просто застыл в его руках, и Паули подумал, что, может быть, Луччи никто никогда и не обнимал. Даже он сам — они много чего делали в те редкие минуты, когда не дрались, но просто обнимались — никогда. — Убирайся, — вполне предсказуемо сказал ему Луччи, когда Паули решил, что для первого — и столь неловкого — раза объятие затянулось. — За мной уже прибыли. — Обернувшись, Паули и впрямь заметил на горизонте парус приближавшегося корабля. — Уходи, тебе не нужно быть замешанным в том, что будет происходить. — Но я хочу быть замешанным, — сказал было Паули, и Луччи опять посмотрел на него строго — но в этот раз совсем не зло. — Ты прав. Сейчас я ничего не смогу исправить. Луччи кивнул, как бы говоря «я тоже». По крайней мере, Паули надеялся, что Луччи хотел это сказать, что Луччи начал понимать, несмотря на то, что правительство с самого детства учило его не понимать и не сомневаться. — Если когда-нибудь это станет возможным, я снова пошлю за тобой Хаттори. Паули услышал это, уже двинувшись прочь. И только отойдя слишком далеко, понял и переварил слово снова. Оно значило, что он нашёл Луччи не случайно, что Луччи хотел быть найденным, даже чувствуя себя провалившимся и жалким; оно значило, что Луччи тоже кое-что ценил в прошлой жизни, где был не тем, за кого себя выдавал. Это могло показаться странным: Паули, конечно, радовался, когда они победили, но только сейчас он засмеялся победным смехом, как последний дурак.