Static

В Сокджине – частичка Наджуна. Он думает о том, что, возможно, хён похож на него (вернее – он на хёна) больше, чем кажется на первый взгляд. Намджун видит в Сокджине себя, потому что хён – весь такой неуверенный. Изнутри он точно такой же – пропитанный вечными сомнениями, которые можно прочесть по глазам, только присмотрись... Но никто никогда не присматривается; хён поднимает голову и идёт вперед, вроде как – по головам; вроде как – расшибая всё вокруг носком новых кожаных туфель. Первое впечатление? Красота. Бесспорно, это она – с одного взгляда, внутри всё сжимается и на секунды ты, неожиданно для себя, затаиваешь дыхание, как маленькая девочка, увидевшая огромный букет из ярко-красных роз. И он такой, этот Сокджин, вызывает восхищение как-то по умолчанию, как-то естественно и без лишней фальши. Просто смотри – наслаждайся, будто пришёл в галерею и вместо работ Рембрандта – он. Угрюмо нахмурив брови смотрит под ноги, говоря по телефону с кем-то из родных; весело переворачивает блин на сковороде, не разорвав его даже на крошечный нанометр; задумчиво прикрывает глаза, слушая в наушниках музыку. С самого начала, до скорого конца – кажется, что этот хён – единственный настоящий из всех остальных. Удивительно, да? Намджуну кажется, что у него есть секрет. Маленький секрет, который хён хранит все эти семь лет, никому не рассказывает даже под градусом или под дурманом травы. Какой-то страшный секрет, думает Намджун, ведь рядом с хёном – единственным – чувствует себя маленьким и незрелым. И Сокджин превращается в героя старых фильмов, у которого за спиной – куча всего произошедшего, о чем он никогда не расскажет. Это только притягивает сильнее, только вызывает интерес, и Намджуну хочется хёна разорвать и заглянуть внутрь него – там, наверняка, цветы все завяли, начали гнить, вспоминая свою молодость, когда пышным цветом раскрывались эти бутоны юной души, брошенные в бездну необходимостей и слабостей. Какой он внутри? Намджун не знает – только догадывается. Догадывается о его страхах и переживаниях, о его гневе догадывается и злобе, о его печалях и грусти, ведь Сокджин молчит на вопрос, отвечает неслышным шепотом. У Намджуна болит душа. Только за Сокджина, отчего-то. Столько лет уже прошло с их первого знакомства и первых разговоров – страшно даже подумать. Но до сих пор, когда Намджун остается наедине с хёном, что-то меняется во взгляде Сокджина, в его тоне и голосе, в его глазах что-то гаснет будто бы. Намджун единственный, кто видит настоящего его? Или Намджун единственный, от кого настоящий хён прячется? И что должен сделать Намджун, этот проклятый всеми богами мальчишка, оставшийся, казалось бы, в самом эпицентре человеческого ада, и ведущий за собой кого-то (зачем?), что должен сделать он для того, чтобы увидеть Сокджина? И услышать его. И помочь ему, ведь, правда, каждому из нас нужна помощь, нужна рука, протянутая на пропастью, сильная рука, способная вытащить и защитить. Ведь правда? Что он должен сделать, этот Намджун?... ...Сокджин выключает свет в ванной и плетется по коридору в комнату. Проходя мимо гостиной, машет Намджуну с улыбкой, настолько грустной и усталой, что в груди у Намджуна ёкает неожиданно. «Спокойной ночи, хён», - говорит Намджун невесомо, закрывая глаза.