past midnight

— Ты ёбнутый, на часы смотрел? Сонхва бормочет спросонья, морщится, когда чужая хватка становится слишком крепкой; влажные губы мажут по щеке, зубы смыкаются на смуглой коже, в наглую кусая за щёку. Сонхва отбивается как может, отодвигаясь к другому краю кровати: на пустующем спальном месте прохладно; за окном — часа три или четыре утра. Уён жмётся, словно котяра, обнимает руками и двигается вместе с Сонхвой на другую сторону кровати, задевая ногой валяющуюся на краю кровати банку из-под пива. В нос бьёт резкий запах алкоголя и сырости; влажные капли с чужой кожанки падают прямо старшему на лицо. Светлые волосы — в полнейшем беспорядке. — Ну смотрел, ну и что. Уён снова пьяный, снова в кровати чуть протрезвевшего Сонхвы в уличной одежде и лезет, как домашнее животное, требующее к себе безоговорочного внимания. Сонхва морщится, получая ещё один укус куда-то в шею, а потом дёргается, когда чужие холодные руки лезут под одеяло. Недоволен, немного злится, а ещё безумно уставший и хочет одного, по-человечески — выспаться. — Ну и то, что нормальные люди в это время обычно спят, — Сонхва — холоден; чужие руки с себя пытается скинуть, в то время как ловкие пальцы уже лезут под бельё и требовательно сжимают член. Старший охает, но старается держать лицо. — Уён, отъебись, пожалуйста. — Нет. Уён разворачивает Сонхву к себе и мажет губами по линии челюсти; хочет поцеловать, но сам Сонхва отворачивается; упирается руками в чужую грудь, отталкивая. Уён недовольно цокает и снимает с себя куртку, кидает на пол — белая футболка слишком яркая даже в темноте. Цепочки на шее приглушённо звенят, сталкиваясь друг с другом, когда Уён вновь делает попытку поцеловать старшего. И так — из раза в раз. — Я сказал, отъебись нахуй, — Сонхва не скрывает свою злость, хватает младшего за горло и чуть сжимает. Чон смеётся; чуть подаётся вверх, чтобы вдохнуть поглубже; пальцы сжимаются так же требовательно, придушивая. — Тебе что, опять чей-то хер поперёк глотки встал, что ты ко мне припёрся? Уёна откровенно крашит, когда Сонхва матерится. Он облизывает губы и судорожно вдыхает, когда Пак его от себя вновь отталкивает; садится у старшего в ногах, комкая одеяло. Сонхву почти хватает внутренняя истерика — Уён всё ещё не разулся; грязными ботинками пачкает серую простынь. Сквозь зубы едва слышное долбоёб на чужую довольную улыбку и ногой пихает младшего в коленку. Такие уж у них отношения. — Может, и твой? Сонхва вопросительно ведёт бровью на подобные слова, но быстро возвращается к своей искренней неприязни к младшему, пальцем указывая ему на пол рядом с кроватью. — Разуйся, сука, раздражаешь своей неряшливостью. И не то чтобы сам Сонхва был слишком чистоплотным, но. Уён ещё больше доволен от такой реакции. Он демонстративно развязывает шнурки на тяжёлых чёрных ботинках, скидывает один за другим на пол и тянется к старшему в новой попытке прижать к кровати. Сонхва совсем нехотя раздвигает ноги, позволяя младшему устроиться удобнее; ботинки снял — уже хоть что-то; не всё так плохо и это существо поддаётся дрессировке. Сонхва постоянно зовёт Уёна животным, всё потому что тот слишком часто действует на собственных инстинктах. — Так лучше, хён? — наигранная слащавость раздражает; Сонхва морщится ещё раз и коленями давит на чужие бёдра, зажимая. Уён не вырывается. — Ты такой правильный. — Нет, это просто кое-кто другой слишком неряха. Уён хватает старшего за подбородок и держит крепко; губами в губы резко, едва давая возможность договорить. Сонхва в ответ кусается, целовать себя не позволяет, но руками скользит по худой спине к пояснице и там задирает светлую футболку. Слегка отросшими ногтями по коже — новые следы; сам Пак Сонхва — одно сплошное противоречие. Лунная дорожка в полной темноте проскальзывает по холодному полу квартиры; приоткрытые занавески — луна слишком яркая, ярче самого солнца днём. Отсветы падают на щёки Сонхвы, когда Уён спускается поцелуями на шею и оставляет там новую метку — такую же яркую, как свет луны; та наливается красным и темнеет постепенно — Чон спец в засосах, как никто другой. Загадкой остаётся только то, почему Сонхва позволяет — слащавости в своей жизни он терпеть не может больше всего. Уён плавно двигает бёдрами, пока Пак пытается стянуть с него футболку — задирает до лопаток и царапает там тоже; не то чтобы метка — скорее, чтобы младшего держать в узде хоть как-то. Потом вздыхает и чуть поворачивает голову в сторону, когда попытки раздеть младшего не увенчиваются успехом; смотрит в окно, будто бы скучно стало. — Я дрочил перед сном, у меня нет потребности в разрядке, — честно и сразу в лоб, пока Уён сталкивает мешающееся одеяло на пол и отстраняется, чтобы расстегнуть ширинку своих джинсов. — Зато у меня есть, — Уён только мельком мажет взглядом по старшему; выцепляет дергающийся кадык и теряет долю секунды из-за этого; пальцы проскальзывают по тёмной ткани джинсов и стягивают их ниже. — Как будто меня когда-то волновало, что ты хочешь, а что нет. Сонхва знает, что деваться уже некуда и младшего с себя не скинуть уже никак — в каком бы то ни было смысле. Он только тянет руку до прикроватной тумбочки, где всегда лежит смазка — такие случаи далеко не единичны — и кидает ей в Уёна. Младший ловит сразу, будто бы ждал броска всё это время. — Растяни хотя бы, не будь последней сволочью, — Сонхва цокает, про себя отмечая, как Уён быстро возбудился, в то время как у самого стоит еле-еле; тянет с себя боксеры, откидывая на другую сторону кровати. Уён не отвечает, потому что не считает это нужным; он выдавливает немного смазки на пальцы и давит на чужое колено, раздвигая длинные ноги шире. Сонхва хмурится в ожидании, поддаваясь; обхватывает собственный член и надрачивает неторопливо, потому что иначе ощущать Уёна в себе не будет слишком приятно — тело с радостью отзывается, пускай и на собственные настойчивые прикосновения. Младший растягивает торопливо и совсем на отъебись, чисто для проформы; Сонхву выгибает лишь один раз, когда третий палец скользит внутрь, а зубы смыкаются на чувствительной коже внутренней стороны бедра. Уён с довольной мордой ставит ещё одну метку на теле старшего и выпрямляется; наспех смазывает свой член остатками смазки и нетерпеливо толкается, за что получает коленом в бок. Чон сдержанно стонет и шипит от неожиданного удара. Сонхва отстраняется молча и переворачивается на живот; в голове — нескончаемые ругательства на младшего, хотя то единственное — не хочу видеть твоё ебало, когда ты кончаешь — кажется самым лживым из всех, которые Пак Сонхва когда-либо произносил вслух или о которых думал. Он никогда в этом не признается, конечно же. Вместо этого он только выгибается немного, упираясь руками в подушку и терпеливо ждёт. Уён рывком входит наполовину, крепко держась за худые бёдра — приятно, узко, замечательно. Делает несколько пробных толчков и сразу срывается на быстрый темп. Для пьяного человека Уён слишком хорошо контролирует свои движения и слова. Сонхва стонет, стиснув зубы — сам не понимает, как он снова позволил этом мальцу себя нагнуть, ведь хотел же отпиздить в очередной раз, а только поддался. Он чувствует себя совсем немного неловко и уязвимо, потому что всё ещё полностью обнажённый перед Уёном — каждый чёртов раз — в то время как сам Уён редко когда раздевается до конца. Сонхва честно старается сохранять самообладание и не стонать лишний раз; Уён давит на шею и вжимает в подушку, заставляя прижаться щекой и выбивает весь чёртов дух из худощавого тела. Младший двигается резко и рвано, иногда кусает куда-то в загривок и рычит, если Сонхва не реагирует стоном; шлёпает по ягодицам и сжимает пальцами бёдра до почти синяков. Пак жмурится и продолжает себе надрачивать, получая одну за другой новые метки на своём теле и ужасно злится, когда Уён пытается показывать своё превосходство. В любое другое время суток Сонхва запросто втоптал бы в грязь Уёна лишь одной фразой на глазах у всей компании; по ночам — Уён вжимает Сонхву в подушку и заставляет громко стонать, хочется того старшему или нет. Футболка неприятно липнет к спине и Уён это чувствует, когда немного задирает её, сжимая концы в пальцах — мнёт, придерживая на уровне солнечного сплетения, чтобы не мешалась лишний раз; пачкает остатками смазки, хотя вряд ли искренне заботится о таких мелочах — Уён берёт от жизни всё; от жизни Сонхвы — ещё больше. Толчки становятся совсем хаотичными, когда Уён чувствует приближающуюся грань; Сонхва жмурится и старается надрачивать себе в одном темпе с младшим, чтобы не потерять такой хрупкий момент единения. Всё остальное отходит на задний план, даже — шум мотоциклов и машин под приоткрытым окном. Уён шумно стонет и закусывает нижнюю губу, кончая внутрь; старший срывается следом, приглушая себя подушкой и пачкая тёмное постельное бельё. Уён валится на подушку рядом — прохлада пустующего спального места приятно обнимает и расслабляет. Сонхва же устало опускается и сваливается на бок, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Только потом, когда шумное дыхание Уёна чуть успокаивается, прислушивается к посторонним звукам — Сонхва нисколько не удивлён, что вся их компания снова стоит под окнами в эту самую минуту. — Ты что, всех притащил? — он приподнимается и кое-как встаёт, подходя к окну; прохладный осенний воздух бьёт в лицо даже через приоткрытую щель. Сонхва морщится ещё и от боли и неприятного чувства в заднице. — Не всех, надо ещё Хонджуна подобрать, — невозмутимо продолжает Уён, пальцами вытаскивая из-под подушки пачку сигарет; открывает её и вытягивает одну, убирая тут же за ухо меж прядей сероватых с отливом волос. — Давай быстрее в душ, нам сегодня ехать далеко. И никого, конечно же, не волнует количество алкоголя в крови Уёна. Особенно Пака. Он хлопает приоткрытым окном, закрывая его до конца — с улицы с довольной улыбкой машет Юнхо и зовёт к себе побыстрее. Сонхва кивает, показывая ему в окно обе ладони — пять и пять — десять минут и мы снова с вами. Он даже не задумывается, что с улицы очень хорошо видно, что он не одет. Уён провожает старшего взглядом, когда тот уходит в ванную; из положения лёжа подтягивает джинсы и застёгивает, расправляет смятую футболку — легкие царапины на спине едва ощутимо саднят, от чего Уён улыбается. Чёртова садисткая душонка сейчас так радуется полученным меткам. Сонхва же, закрывшись в ванной, несколько минут стоит лбом в холодный кафель под тёплыми струями воды и думает, когда же всё это закончится. Хотя, признаться честно — он рад, что живёт такой жизнью, пускай и надоедливый Уён вечно выкидывает какую-то херню. Сонхва выходит из душа и одевается в полной тишине; игнорирует присутствие младшего, пока тот всё ещё в позе ленивого кота валяется на кровати и играется с зажигалкой. Потом кое-как дотягивается до своих ботинок и обувается, пяткой упираясь в кровать, чтобы завязать шнурки; поднимается, расправляет плечи — довольный. Сонхва бросает грустный взгляд на испачканное всем чем только можно постельное бельё; на банки пива, что разбросал сам, перед тем, как уснуть, а потом поднимает с пола уёновскую куртку и кидает в него, прежде чем вытолкать в коридор. Уён пытается возмущаться, но Сонхва всё так же игнорирует: хватает ключи от собственного байка, от квартиры и мобильник; сигареты — уже в кармане у Уёна. У двери подъезда, примерно на последней ступеньке последней лестницы, Уён тормозит первым и тянет старшего к себе за кожанку; целует настойчиво, пока сам Сонхва — пальцами в чужие волосы на затылке и оттягивает, отстраняя от себя. — Хватит играться. И толкает дверь. На улице промозгло и дождь моросит, ветер качает высокие деревья с пожелтевшими листьями; сидящий на своём байке Сан одёргивает куртку и пальцем стучит по приборной панели рядом с циферблатом часов, когда видит опоздавших. Тогда и Юнхо оборачивается, и Ёсан, Минки и Чонхо тут же затихают, прекращая свои разговоры. — Одиннадцать минут вместо обычных десяти, хён, — расплывается Юнхо в улыбке, озвучивая молчаливое осуждение Сана. — Наш хён сегодня сделал вид, что он способен на нечто большее своей обычной нормы, — с усмешкой отмахивается Уён и садится на свой байк, припаркованный рядом с остальными. Минки с недовольным выражением лица протягивает ликующему Чонхо пять тысяч вон — проиграл, так проиграл, ничего уж не скажешь. Ёсан тихо хмыкает, глядя на всё это. Сонхва бы зарычал, если бы оно того стоило: для всех в их компании, Уён — просто маленький шумный дурачок, каждую ночь укладывающийся под сдержанного и вечно холодного Сонхву. И даже не важно, что на самом Паке меток всегда больше, чем на Уёне. Старший садится на свой байк, припаркованный у тротуара, заводит его и давит на газ, не забыв снять с подножки; уезжает по пустынной ночной улице, ничего не говоря никому, потому что все и так знают, куда надо ехать. К чертям вашу осторожность и шлемы, к чертям все ваши никому не нужные насмешки. Уён только хмыкает и давит на газ следом — вся компания почти на рассвете выдвигается в направлении дома Хонджуна.