Пеной морской

Джисон никогда не любил море. Солёные толщи воды вызывали у юноши отвращение, они вынимали из памяти моменты, вскрывающие старые, давно затянувшиеся раны. Моменты, преследующие молодого человека на протяжении долгих лет, мотающие из стороны в сторону беспорядочные и далеко не радужные мысли, как штормовой ветер колышет паруса. Каждый день Джисона начинался с молитв богам на рассвете и заканчивался страшными проклятиями в адрес самой безобразной и хладнокровной стихии на закате, когда ненавистное море окрашивалось в цвет крови. И каждый день Хан как заново переживал страшную трагедию, заново захлёбывался в слезах, в горе, заново тонул в отчаянии, не видя над собой спасительных лучей солнца, за которые можно зацепиться. Живя на самом морском побережье, Хан каждый божий день задыхался: лёгким морским бризом, слабым просоленным ветром в лёгкие юноши проникал тошнотворный запах смерти, его Джисон знает очень хорошо. Сладковатый аромат въедается в лёгкие, гниёт там, вызывает дикие боли, от чего хочется выплюнуть все внутренности и броситься со скалы вниз. Долгие годы Джисона не покидает мысль закончить своё убогое существование. Просыпаясь утром, первой пробегающей в голове мыслью является острое желание выбежать босиком из дома и с колющих ступни камней обрыва броситься вниз. Лететь недолгие несколько секунд, возможно, промотать жизнь перед глазами. Хотя, что там можно промотать? А в конце, когда уже будет всё равно и все равны, увидеть ту самую смерть, чьё дыхание уже осточертело, и уйти за ней в небытие. Но Джисон не мог. Нет, Хан не был трусом. Не был он и эгоистом. Юноша просто не мог позволить себе бросить на растерзание горя, сжигающего изнутри его самого, людей, которым он стал дорог. Хан не мог бросить добрую бабушку, которая души во внуке не чаяла, не мог оставить маленькую двоюродную сестрёнку, которая наверняка очень долго будет плакать, если Джисона не станет. Огорчать людей, заменивших семью, Джисон просто не имел права. И поэтому ещё маленькому Хану пришлось слишком быстро повзрослеть, чтобы научиться прятать своё отчаяние за маской весёлого, добродушного и энергичного паренька. И только потом, когда ни одна душа не смогла бы увидеть, позволять себе разлагаться дальше. Бабушка, сестрёнка, все соседи знали Джисона как неутомимое солнышко с самыми мягкими беличьими щёчками, и только ненавистное море видело Хана таким, каким он стал много лет назад. Иногда, в особо длинные минуты самопознания, Джисон удивлялся: как это с такой сгнившей, завядшей душой ещё не начала ветшать телесная оболочка. И никакие сравнения не приходили в голову, ведь ни одно живое существо не могло продолжать жить с разрушенной сердцевиной. Как Хан ни старался, он не смог заполнить чёрную дыру не менее родными людьми, не получалось. Мысли постоянно витали совершенно в другом месте, не желая принимать никаких замен. Джисон жил на самом морском побережье. Каждый день он начинал с молитвы богам на рассвете и заканчивал страшными проклятиями на закате. В минуты душевного штиля, когда сил психовать и убиваться просто не было, Джисон уходил из их двухэтажного домика, проходил небольшие улочки и закоулки, просил небо, чтобы перестало так болеть, и выходил за черту маленького городка. Мир, открытый взору настолько, насколько это было возможно, практически нетронутая человеком природа и ни одной души в радиусе нескольких километров, способной услышать надрывные крики сбившегося с пути юноши. Накопившуюся за недели, месяцы боль Джисон выплёскивал из себя девятибалльными цунами, разрываясь, казалось, на тысячи осколков. Юноша морально крошился, срывал голос до хрипоты и боли в горле, кричал так, что у самого закладывало уши, а голова нестерпимо болела. А потом истощённый до предела он валился на траву и холодную землю, плевав на возможно испорченную одежду, пытался восстановить хотя бы крохотную частичку сил, хотя бы на маленькую улыбку бабушке, чтобы все думали, что всё хорошо, когда на самом деле всё хуже некуда. Природе можно это слышать, природа поймёт. Одно море не понимало. Оно продолжало своим шумом разрывать барабанные перепонки, душить даже слабыми дуновениями. Море пыталось прикоснуться к Джисону, когда тот не замечал, как подходил к самой кромке воды; оно пыталось забрать юношу к себе, тянулось пенными щупальцами и недовольно шипело и отступало назад, когда Хан отбегал на недоступное расстояние. В такие моменты, когда ноги сами несли к ненавистной стихие, Джисон позволял себе недолго сидеть под отвесными скалами и наблюдать за самым страшным врагом вблизи. Юноша пытался понять, что такого в нём находят другие. Почему буквально все его соседи, даже бабушка и сестрёнка от него без ума? Джисону казалось, что море пыталось утянуть в глубокие пучины его сестрёнку, когда та беззаботно плескалась в воде и искала в песке осколки ракушек. Джисон думал, что он один смог очнуться от смертоносных морских чар, но затем смотрел, как то же самое море послушными зверем ластилось к ножкам его сестры, и недоумевал. Выходить к морю каждый день стало не просто привычкой Джисона, традицией. Юноша проходил по холодной земле или мокрой траве несколько километров вдоль побережья, уходя дальше от городка, пытался успокоить за это время взбешённые нервы и боролся с самим собой: только бы не оступиться нарочно и не упасть в лапы к смерти. А как приходил к месту своих многолетних исповедей, к крутому обрыву, что тянулся вниз на несколько метров и заканчивался большими отполированными волнами камнями, набирал больше воздуха в лёгкие, пока не начинало тошнить от морского воздуха, и вступал со стихией в отчаянный диспут. Из самой глубины убитой души всё ещё рвались накопленные годами обвинения и проклятия, вся боль, плескавшаяся чёрным омутом и не дававшая тихо зажить. Так продолжалось до тех пор, пока воздух окончательно не выходил из лёгких, а глаза туманной пеленой не застилали слёзы. Джисон привык совершать этот ритуал и уже не представлял и дня без него, он цеплялся за вымещение своей злости, как за спасительную соломинку, вот только лучше не становилось. И когда Хан очередным прохладным апрельским днём уже подходил к равнине, заканчивающейся обрывом, когда носоглотку начал щипать морской воздух, юноша увидел на самом его краю беззаботно сидящего человека. Он, свесив с обрыва ноги, смотрел вдаль, наблюдал, как начинает бесноваться море перед штормом. Даже за добрую сотню метров Джисон ощущал исходящее волнами от человека спокойствие. Казалось, что своей аурой он сможет успокоить бурю, и море станет похожим на зеркальную гладь. Вот только море продолжало бросать волны на камни, брызги разлетались на многие метры, ветер трепал волосы незнакомца, а шторм не собирался утихать. Один Джисон остановился, словно врос в землю, и внезапно почувствовал, что не хочет осквернять стихию своей болью. Но и уходить Хану тоже не хотелось. В кои-то веки он почувствовал, как внутренняя буря успокаивается, а гнилое болото души оживляется чистым рудником. Поэтому Джисон устроился под деревцем на границе небольшого леса и равнины, отделявшей незнакомца от юноши, и просто стал наблюдать за морем через призму безмятежности. Потеряв счёт времени, юноша и не заметил, как солнце начало потихоньку садиться за горизонт. Незнакомец по-прежнему сидел на краю обрыва и, казалось, даже не шевельнулся, а Джисону пора было уходить. На следующий день и в ещё несколько последующих юноша заметил существенные перемены в себе: губы расплывались в искренней улыбке при виде счастливых бабушки и сестры, на душе было так легко, как никогда ещё не было. Какие-то несколько часов одного почти обыкновенного дня повернули вспять жизнь Джисона. Нет, ненависть к морю не исчезла, горло всё ещё драл запах морской соли, но от этого уже не хотелось стать прахом и рассеяться по ветру. Погрузившись глубоко в мысли, Джисон и не заметил, как ноги сами принесли его на равнину перед обрывом. На краю его всё так же сидел человек. Неизменные свешенные с обрыва ноги, спутанные ветром чёрные волосы, пропитанная морской солью слишком лёгкая для апреля рубашка и исходящие волны смирения своей судьбе. Отчего-то именно сегодня, на восьмой день наблюдения за незнакомцем, Хан почувствовал очень слабую нотку отчаяния, исказившую фон спокойствия, словно помех. Или это была его собственная тоска, юноша не смог отчётливо понять. Вдруг незнакомец шевельнулся, будто бы хотел вставать, что напугало Джисона, он не хотел быть пойманным за подглядыванием. А это было именно оно, как только что понял Хан. Быстро сориентировавшись, юноша нырнул в лесные заросли и поспешно направился к дому, чтобы его точно не заметили. Непонятно до конца, от чего, сердце Джисона билось, как птица в клетке, грозясь пробить рёбра, руки нервно тряслись, а ноги еле передвигались, цепляясь буквально за каждую корягу. Боялся ли Хан за то, что его могут поймать? Вряд ли. Скорее всего, он настолько хорошо научился чувствовать того человека, что до юноши сквозь лесные чащобы добрался почти отчаянный крик помощи. Следующие два дня Джисон, как последний трус, не покидал дома, боясь встретится на улице с тем человеком. А вдруг он заметил белобрысую макушку Хана, поспешно ретировавшуюся в кусты? Такого позора юноша бы не пережил. Планировав отсидеться ещё пару дней, Джисон и не подумал, что его будут выгонять на его же собственные ежедневные прогулки. Поэтому на третий день Хану пришлось взять себя в руки и, понадеявшись, что незнакомца не будет на привычном месте, и юноша наконец сможет выплеснуть накопленные заново переживания, пошёл по въевшемуся в подкорок маршруту. Но, увы, небо не услышало просьбу Джисона: на краю обрыва, чуть более ссутуленный сидел незнакомец. Будто ждал. Все эти три дня. От одного его вида в горле сворачивался ком, а насыщенного солью воздуха не хватало для спокойного дыхания. Всё тело вдруг сковала привычная до недавнего времени слабость. Казалось, что стоит ветру снова подуть, Хан тут же улетит вместе с ним и разобьётся о прибрежные скалы. Неведомая сила вдруг подтолкнула Джисона вперёд, юноша споткнулся о корень дерева и чуть ли не кубарём повалился на мягкую равнинную траву. Подходя ближе и ближе к краю обрыва, Хан ощущал себя всё более незащищенным, маленьким и беспомощным, чего юноша ещё никогда не чувствовал будучи на обрыве. За роем гудящих мыслей Джисон не заметил, как подошёл совсем близко к незнакомцу. Тот будто и не заметил приближающихся шагов и последующего присутствия рядом постороннего. Он продолжал наблюдать за морскими просторами, как вдруг заговорил: – А я уж думал, ты никогда не подойдёшь. Голос незнакомца был достаточно высоким и принадлежал молодому юноше, похоже, ровеснику. Он не отводил взгляда от моря, не поворачивался и вовсе не двигался, вводя таким поведением в ступор стоящего за его спиной Джисона. – Ну же, садись рядом, – незнакомец похлопал по траве рядом с собой, а затем мягко усмехнулся и, повернувшись, добавил: – Не бойся, я безобидный. Чем и поверг Джисона в окончательный шок: глаза незнакомца смотрели словно сквозь Хана, а зрачки еле-еле подрагивали. Он был слеп. Всё же отмерев, Джисон на дрожащих ногах подошёл к краю обрыва и сел рядом с юношей. От того всё такими же тёплыми волнами исходило спокойствие, и Хан, спустя некоторое время молчания, решился задать один вопрос. – Как ты понял... как узнал, что я... что я был рядом? – но слова отказывались складываться в человеческие предложения. – Ты слышал о том, что у людей, лишённых одного чувства, обостряются другие? Слепые люди прекрасно слышат малейшие шорохи и вздохи. Тем более, ты стоял с подветренной стороны, и до меня долетали все изданные тобой звуки. Незнакомец снова повернулся к морю, он едва улыбался одними приподнятыми уголками губ, а его голос казался Джисону созвучным с дуновениями ветра. Сам юноша был слишком неземным, невозможным, вышедшим из старых легенд. А Хана всегда завораживали старые предания. Юноши так и сидели в безмолвии какое-то время. Джисон наводил порядок в своих бессистемных мыслях, стараясь также понять: не спит ли случайно он, не приснился ли ему этот таинственный незнакомец и не проснётся ли Хан прямо сейчас с привычной дырой в груди? Но Джисон всё не пробуждался, море перед глазами казалось более чем реальным, а тепло, исходящее от рядом сидящего юноши, и подавно подтверждало правдивость происходящего. – Почему ты сюда приходишь? – внезапный вопрос почти не испугал Джисона. – Я слышал иногда, как ты истошно кричал. Столько боли я ещё никогда не слышал. Сначала юношу разозлил этот вопрос, ему казалось, что это незнакомец подкрался к нему, увидел самое сокровенное, самые глубины истощенной души, которые не видели даже родные Джисона. Но потом он почувствовал родственное тепло, почувствовал, что незнакомец готов выслушать и поддержать, готов открыть взамен и свою душу. – Прости, если лезу не в своё дело, – голос незнакомца прозвучал совсем тихо, почти слился с ветром. – Я ненавижу море. Ненавижу всем сердцем, – юноша слышал, как начал дрожать его голос, как непрошеные слёзы скапливались в уголках глаз. – Оно забрало самое ценное, что у меня было. – Сочувствую тебе, – юноша говорил очень тихо, но Джисон будто слышал его мерный голос у себя в голове. – У меня тоже нет ничего ценного. Вообще ничего нет. Едва зная его, Хан проникся невиданной ему ранее симпатией к совершенно постороннему человеку, ставшему вмиг родственной душой. Человеком, который мог его понять и разделить душевную боль на двоих, чтобы стало чуть легче. И, казалось, Джисон уже открыл душу тёплому незнакомцу, позволил ему взять часть переживаний, а подступившие слёзы ласково высушил ветер. – Как тебя зовут? – А разве имена так важны? – улыбка юноши обезоруживала, и Хану его собственные вопросы тут же казались такими глупыми и незначительными, что стыдно становилось. – Можешь звать меня Минхо. – А я Джисон. Дальше слова в голове Хана отказывались складываться в наделённые смыслом предложения. Все нужные и ненужные мысли выдувались тёплым ветром и сносились ставшими родными волнами уверенности, что исходили от незнакомца. Молчать с ним было куда уютнее. Молчать, чувствовать тепло его тела рядом, смотреть вдаль, за горизонт и будто бы отпускать всё, что выедало душу. Сегодня море почти не штормило. Редкие большие волны рождались где-то вдалеке, медленно, словно угрожая, подкатывались к берегу и с рокотом бросались на острые камни, разлетаясь на миллионы брызг. Остатки могучих волн иногда долетали до сидящих на краю обрыва юношей. И вот особенно большая волна, которую Джисон заметил ещё давно, наконец добралась до обрыва, поднялась на дыбы и полетела вниз, распарывая грудь о заострённый валун. Пена вперемешку с водой взметнулась на несколько метров ввысь, задевая ноги Джисона. Юноша вздрогнул и в страхе быть утянутым на дно коварными волнами отполз от края обрыва. Внезапно всё отвращение и злоба на стихию потребовали выхода наружу. Сердце бешено стучало, дыхание сбилось, превращаясь в тяжёлую отдышку. Джисон почти ничего не видел перед глазами, только ненавистное море. Но тут он почувствовал слегка холодное прикосновение к своим щекам. – Спокойно, я рядом, – Минхо нежно поглаживал юношу по скулам, очерчивал линию челюсти, и Джисон с облегчением почувствовал, что успокаивается, что он и вправду не один. – Какая беда с тобой приключилась, что до сих пор убивает тебя? От этих слов Джисон зажмурился, изо всех сил стараясь прогнать навязчивые мысли и хотя бы ограниченное время чувствовать, как жизнь начинает течь по венам. Отпустить это всё. – Мои родители были довольно крупными торговцами, они часто уходили в плавания, но всегда быстро возвращались. Они безгранично любили меня, прививали мне любовь к морю и путешествиям, чему я не противился, потому что чувствовал: это моё. – от нахлынувших воспоминаний глаза снова стала застилать пелена. – Мама и папа всегда возвращались из плаваний целыми и невредимыми, но десять лет назад они попали в сильнейший шторм, и их корабль затонул вместе со всей командой. Спасти удалось одному лишь матросу, которого спустя три дня подобрала рыбацкая лодка. Он и передал нам страшную весть. С тех пор я всей душой и сердцем ненавижу море, оно покусилось на самое дорогое, что у меня было. Оно на что-то разозлилось и в порыве гнева убило моих маму и папу. Джисон и сам не заметил, как из глаз неконтролируемым потоком лились горячие слёзы, которые не успевал смахивать Минхо. Юноши просто так сидели рядом на том же краю обрыва, один молчаливой поддержкой утешал другого. Джисон никогда не позволял себе плакать в присутствии бабушки, и потому долгие годы копил в себе тонны отчаяния и страданий, которые, наконец, нашли свой выход из даже самых глубоких далей души. – Подумай о том, что море вовсе не хотело убивать твоих родителей. Подумай о том, что ветер старался вывести их корабль из шторма, хотел помочь. Подумай о том, что волны пытались вынести твоих родителей на берег, но не смогли. Подумай о том, что задуманное не всегда получается. И больше юноши ни о чём не говорили. Хан ещё долго приходил в себя, пока Минхо на ощупь гладил его то по волосам, то по спине, изредка бросая невидящие взгляды на притихшего рядом юношу. На следующий день Джисон, словно на крыльях, мчался к обрыву, моля всех известных ему богов, чтобы Минхо был там. И с облегчением громко выдохнул, когда увидел знакомую чёрную макушку и чуть ссутуленную спину, на которой из-за порывов ветра волнами ходила лёгкая рубашка. Невесомое прикосновение к руке вместо приветствия и непробиваемая аура спокойствия. Рядом с Минхо Джисон перестал узнавать себя: ему было нестерпимо интересно узнать хоть крупицы информации о загадочном юноше, хотелось расспросить его обо всём на свете. – Я чувствую твоё страшное нетерпение, – смех Минхо, словно звон колокольчика, успокаивал. – Не бойся говорить со мной. – Почему ты всегда здесь сидишь? Где ты живёшь? Почему ты говорил, что у тебя тоже никого нет? Как так получилось, что ты... что у тебя... – Ах, Джисон, рад, что ты наконец ожил. Успокойся и я всё тебе расскажу, хорошо? Джисон стал кивать, как болванчик, а потом, резко вспомнив о слепоте Минхо, сам же дал себе сильную пощёчину и сказал: – Хорошо. – Я живу, где приходится, хожу из города в город, из леса в лес, но всегда стараюсь держаться моря. – Но как ты ещё не покалечился? – Чутьё? Я слеп всю свою жизнь, родителей не знал, всё делал сам: сам изучал мир, сам обучался на своих же ошибках, сам научился слушать и слышать. Звуки, Джисон, говорят об очень многих вещах, они заменили мне зрение. Естественно я калечился, – юноша снова усмехнулся. – А с этого обрыва и вовсе два раза падал, пока наконец не запомнил, сколько шагов отделяют лес и край. Хан слушал почти с затаённым дыханием. Почему-то именно в этот момент Минхо казался ещё более загадочным, не от мира сего. Да, он сидел рядом, более чем реальный, но в его невидящих дрожащих зрачках блестели огонёчки-звёздочки, юноша мог поклясться, что видел их, а вечно гуляющий на этих просторах ветер будто бы слился с невесомым парнем. – Говоришь, ты всю свою жизнь ничего не видишь, – сказал Хан несвойственно ему тихо. – Даже не сможешь представить, как выглядит лес, море, трава... как выгляжу я. В этот момент Минхо резко повернулся к Джисону, выставив руки вперёд, чтобы найти юношу наощупь, и как только путь его прохладных ладоней от плечей юноши закончился его лицом, Минхо улыбнулся так, как ещё никогда не улыбался Хану. Джисон мог поклясться: зрачки юноши на мгновение осознанно остановились на лице Хана, прежде чем снова начать дрожать. – У тебя очень мягкие щёки, – оба молодых человека слегка усмехнулись. – А ещё очень нежная линия скул и аккуратный носик. Думаю, ты очень красивый, Джисон, а ещё милый, потому что я не могу перестать гладить твои обворожительные щёки. Хан мгновенно покрылся неловким румянцем и поблагодарил богов за то, что Минхо не может видеть его смущения. А после юноши снова молчали. Хан удобно разложился на траве, пока Минхо продолжал сидеть рядом, обыкновенно свесив ноги с обрыва. Джисон ещё никогда не чувствовал такого умиротворения. Над ним пролетали подсвеченные закатным солнцем облака, и юноша впервые за несколько дней не хотел совершать свой отчаянный ритуал. Впервые Джисон не чувствовал такой ненависти к стихие, он больше не ощущал в душе той огромной чёрной дыры, высасывающей из него жизнь. Слова Минхо вселили надежду, что можно жить дальше. На следующий день Джисон первым делом хотел узнать одну вещь, не давшую ему уснуть прошлой ночью. – Можно спросить? – лёгкий кивок в ответ. – Ты говорил, что старался всегда держаться моря. Но почему? – Иногда, когда я бесцельно шатаюсь, на меня вдруг накатывает сильное отчаяние и осознание собственной никчёмности и бесполезности. Зачем я ещё жив? Кому я нужен такой слепой? Но потом я слышу море, и все проблемы как рукой снимает. Море всегда шепчет мне очень важные слова, помогающие идти дальше, его шум не даёт мне загнуться. Джисон молчал в оцепенении. Он больше десяти лет ненавидел, каждый день сыпал проклятия на стихию, которая поддерживала жизнь в человеке, спасшем его самого. Вдруг юноше стало невероятно стыдно. Конечно, стихия не виновата в гибели его родителей, давно пора было это понять и повзрослеть окончательно. Мысленно попросив прощения у моря, Хан почувствовал ещё большее облегчение на душе: он наконец-то отпустил. Отпустил любимых родителей, отпустил своё отчаяние и всю боль. И от оставшейся внутри пустоте стало немного грустно и непривычно, благо, рядом был Минхо, своим молчаливым присутствием мгновенно заполнявший душевную пустоту. В этот день, когда сердце Джисона перестало болеть, Минхо казался ему непривычно печальным: зрачки сильнее обычного дрожали, спина была совсем ссутулена, а прохладные ладони чуть нервно шарили по траве в поиске ладони Хана. И отчего-то юноше это маленькое, почти незначительное движение показалось прощальным жестом. А когда пришло время уходить домой, Джисон всё не мог заставить себя оторваться от изучения каждой детали во внешности Минхо. Запомнить, думал Хан, я обязательно должен его запомнить. Идя по равнине в сторону леса, всё дальше от обрыва, юноша в последний раз обернулся и встретился с невидящим взглядом Минхо, улыбавшимся Джисону вслед. Только дома Хан смог отмереть. Перед глазами всё ещё стоял призрачный образ Минхо, а сердце всё больше и больше подсказывало, что больше юноша никогда не увидит слепого парня, за такое короткое время ставшего ему невероятно близким. – Джисон-и, – спросила бабушка Хана на следующее утро, увидев перемены во внуке. – Тебя что-то волнует? – Бабушка, ты знаешь много людей из нашего и соседских городков, – юноша на мгновение запнулся. – Скажи, живёт ли где-нибудь один слепой парень? Старушка слегка печально улыбнулась внуку и ответил: – Нет, слепых юношей в округе нет. А что? – Ничего, бабушка, – Хан совсем загрустил. – Спасибо. – Но я знаю одного, – окликнула внука у порога женщина, Джисон резко остановился. – У него чёрные, как смоль, волосы, искрящиеся и чуть дрожащие зрачки, лучезарная улыбка, а одет он в большую, развеваемую ветром рубашку? Юноша оторопел от слов бабушки, ведь она в точности описывала Минхо. – Тебе посчастливилось встретить духа ветра, Джисон, – старушка улыбалась, но глаза её были печальны. – обычно он летает по свету вольным ветром, но если видит заблудшую душу, которая совсем запуталась в сетях своего отчаяния, то принимает человеческий облик и помогает душе успокоиться, а после улетает прочь. – Но... – Хан с трудом сдерживал горькие слёзы. – Но почему он слеп? – А зачем ветру зрение? Он ведь эфемерен и свободен, он может принимать любые формы и летать, где вздумается, не боясь разбиться... Не дослушав бабушку Джисон побежал прочь из дома к обрыву. Он бежал, не зная усталости, хотя в груди уже горел пожар, а дыхания хватало лишь на короткие и рваные вдохи. В лесу по лицу били ветки, царапая кожу и раздирая руки почти в кровь, но юноше было всё равно. Он боялся опоздать. Он хотел попрощаться. Выбежав, наконец, на равнину, Джисон отчаянно выдохнул: не успел. Лишь морской бриз едва шелестел мягкой травой. Хан на ватных ногах подошёл к месту, где они обычно сидели в молчании и наблюдали за морем. Вдруг до Джисона долетел тёплый и нежный порыв ветра, он ласково сушил катившиеся по щекам слёзы, стараясь забрать остатки печали. Хан закрыл глаза, представив, что Минхо сам, как в первый день, вытирал его слёзы. А с последним порывом юноша услышал совсем тихое «Прощай, Джисон».