Под атомными небесами

      Мы стоим на руинах этого мира. Мира, в котором доблестные герои были стражами спокойствия простых граждан, побеждая злодеев, спасая из катастроф и защищая от любых угроз. Мира, символом которого мы стали. Мира, который не смогли спасти.              Я перекатываю между пальцами тлеющий окурок и делаю последнюю затяжку. Лёгкие обжигает дымом, и я невольно морщусь; я продолжаю это делать несмотря на то, что дыма за последние полгода с лихвой хватало и без сигарет, и мои дыхательные пути изнутри наверняка уже были похожи на закопчённые трубы. Я чувствую, как мне в затылок утыкается осуждающий взгляд Деку, и тушу сигарету о подошву ботинка.              Прости, но от этой привычки мне уже не избавиться. Она напоминает мне о том, что мы оставили за спиной — врезаясь в грудь колкой гарью, впитываясь в кожу запахом сожжённых мостов. Им пропиталась вся моя одежда — ныне без единого ярко-оранжевого пятна, траурно-чёрная и неброская — просто удобная. Мы уже не носим геройские костюмы. Героев больше не существует. Мы оставили свои лицензии у братской могилы наших друзей — в знак извинения за то, что мы живы, а они — нет. В знак искренней скорби. В знак клятвы, которую мы дали — сражаться за этот безнадёжный мир до последнего вздоха — как сражались они.              Я сжимаю фильтр в кулаке и сдуваю с ладони оставшийся от него пепел в окно. Оставлять следы своего пребывания здесь нельзя, а пепла на улицах и так полно — он до сих пор кружит в воздухе грязными хлопьями, заставляя выживших носить маски и кутаться в плотные шарфы и капюшоны. И смотреть на уродливый, искалеченный мир сквозь плотную серую пелену — будто чёрно-белый фильтр на фотографиях ушедших навсегда людей. Не хватает только чёрной ленточки в правом нижнем углу.              Невесело усмехнувшись, я отряхиваю руки и возвращаюсь к работе — нужно проверять запасы воды, пересчитывать припасы, готовить их к транспортировке и заметать следы. Мы меняем базу каждые две недели, обещая себе, что обязательно вернёмся, когда будем готовы.              Когда будем готовы восстановить то, что было уничтожено без шансов на восстановление.              Сегодня сто сорок второй день пустынного ада, оставшегося после войны. Но то, что привело нас на порог вымирания, началось намного раньше. Деку говорит, что я перебарщиваю, когда утверждаю, что всё началось ещё лет двести назад — когда появились причуды. На самом деле это, конечно, немного не так.              Более точным было бы сказать, что всё началось тогда, когда человечество придумало героику и загорелось ею, как новой идеологией. Знаете, в чём проблема любой идеологии?              В том, что она, как правило, чересчур утопична. История показывает, что, как бы волшебно и складно она ни смотрелась, всегда найдутся те, кто втопчет твою идеологию в грязь, и она в одночасье превратится из радужной сказки с равенством, свободой и прочими единорогами в прах — оставаясь в памяти очередной не реализовавшей себя фантазией. В нашем случае — в пепел, оседающий на улицах разрушенных городов и лицах мёртвых героев.              Наша первая ошибка была в том, что мы поверили в эту утопию. Поверили в то, что супергеройские комиксы из далёкой допричудной эпохи воплотились в жизнь, а мы теперь — их главные герои. Бесстрашные, сильные и неизменно непобедимые.              Вторая ошибка заключалась в неправильном определении основной угрозы. Как думаете, что представляет наибольшую опасность для бравых героев, защитников мира и спокойствия? Если мы, образно выражаясь, выступаем за сторону добра, то кто является пресловутым злом? Думаете, злодеи?              Хотелось бы мне, чтобы это было так. И какое-то время так действительно было, и я искренне завидую предыдущим поколениям героев, прожившим жизнь так, как они и мечтали — как в комиксе.              Разумеется, злодеи могли доставить миру неприятности, в зависимости от продуманности плана, численности группировки и идеологической сплоченности варьирующиеся от почти незаметных до довольно-таки серьёзных — Лиге, например, удалось какое-то время продержать в страхе всю Японию. Все за Одного неплохо подходил на роль Всемирного Зла — и мы охотно в это поверили, не видя ничего дальше собственных рук, разгребающих завалы случившихся по его милости катастроф.              Но это всё даже близко не дотягивало до апокалипсиса. Злодеям всегда не хватало масштаба, а глобальный масштаб зависит от одного-единственного фактора. Власти.              Запомните, все беды мира исходят от подонков, дорвавшихся до власти. По-детски наивная концепция героики только и ждала того дня, когда один из таких сообразит, что герои куда лучше смотрятся в качестве бойцовских собак у него на поводке, чем какого-то абстрактного «символа мира». Именно поэтому реальный мир, жестокий и гнилой, перемолол её своими уродливыми зубами и выплюнул под ноги эгоистичным лидерам. Которые не остановятся ни перед чем в стремлении заполучить самое мощное, самое устрашающее и самое непобедимое оружие на свете.              Я на секунду отвлекаюсь от раскладывания вещей по сумкам и бросаю взгляд через плечо на Деку. Скрестив ноги, тот сидит прямо на полу полуразрушенного, заваленного всяким хламом чердака и задумчиво чертит что-то на разложенных перед собой листах. Вычисляет, сопоставляет, просчитывает, анализирует, планирует — и так уже сто сорок дней практически без перерывов на отдых и сон. В волосах и складках мешковатой тёмно-серой одежды мелькают крапинки вездесущего пепла, и мне нестерпимо хочется подойти и отряхнуть его от этой дряни, но я удерживаюсь — не хочу отвлекать. Я секунду или две смотрю на сосредоточенно сдвинутые брови и пощипывающие подбородок пальцы, выталкиваю из горла липкий ком беспокойства, выдыхая, и отворачиваюсь.              То, что он жив — настоящее чудо. И это чудо — единственное, за что я благодарен судьбе.              Сейчас по нему этого уже не заметно, но я знаю, что Деку во всём до сих пор винит себя. Не потому что оказался слишком слабым, чтобы спасти мир от катастрофы — мы уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что всех и от всего спасти невозможно чисто физически. А потому что, по его словам, всё началось именно из-за него. По его словам, если бы он был менее известным, более дальновидным, менее наивным, и ещё целый список какого-то бреда, то войну можно было бы предотвратить. Глупый. Он всё ещё не понимает, что от него одного никогда ничего не зависело, и война в любом случае была лишь вопросом времени — такова людская натура.              Но лучше обо всём по порядку.              В радужной идиллии расцвета героики мы прожили до двадцати трёх лет. Успели победить тысячи злодеев, спасти миллионы человек, обзавестись славой и репутацией и прочно осесть на самых верхних строчках геройского топа. Мы заставили людей думать, что Герои — это действительно несокрушимая стена, способная защитить их от любых угроз. Мы заставили их поверить, что не существует такой силы, которая могла бы тягаться с нами. Даже с нами двумя, не говоря уж обо всех вместе взятых.              Когда всё начало меняться, мы не почувствовали серьёзной опасности. Мы не могли даже предположить, что это может привести к чему-то настолько ужасному. Мы не думали о последствиях. Это было далеко, крутилось вокруг политики, в которую мы старались не лезть, и, казалось, не имело к нам ни малейшего отношения. В одной из крупнейших держав — сейчас уже не имеет значения, в какой — к власти пришёл жестокий и беспринципный мудак. Первым делом он завербовал лучших героев страны в свою личную гвардию — такие телохранители на пушечный выстрел не подпустили бы к правителю даже Деку (он, конечно, другого мнения — считает, что мог предотвратить войну уже тогда — совершив акт агрессии против лидера другого государства и по совместительству тягчайшее международное преступление, что, конечно же, не развязало бы войну на год раньше).              Затем наш мудак пошёл дальше. Вместо геройских академий по всей стране начали, как грибы после дождя, вырастать другие — обучающие использовать причуду не в мирных целях, а в прямо противоположных. Иными словами, военные училища. Причём обучались в них не те, кто сам этого захотел, а те, кто обладал для этого подходящей способностью — по призыву.              Естественно, другие государства не смогли проигнорировать такое очевидное наращивание военной мощи. Немногочисленные референдумы привели только к тому, что они постепенно начали делать то же самое — где-то менее тоталитарно, где-то более. Во многих странах новая военная программа даже сосуществовала с геройскими академиями — например, у нас, в Японии.              Всего за год героика перевернулась с ног на голову, искупавшись в дерьме реального мира и превратившись в крупнейший милитаризированный институт госбезопасности. Стало понятно, что как было уже никогда не будет, и мы молча смотрели на то, как первогодки Юэй теперь проходят жестокую военподготовку. И даже изредка участвовали в ней как инструкторы.              Окончательно мир полетел под откос, когда лидеры начали засматриваться на зарубежных героев. Появилась система обмена, что было бы правильнее назвать торговлей причудами — наиболее бесконфликтный и бескровный способ удовлетворить желания глав государств. То, что такие взаимовыгодные трансферы нарушали человеческие права предметов сделки, уже никого кроме них самих не заботило.              На некоторых героев — тех, кого было проще устранить, чем перекупить или обменять — просто велась подпольная охота. К местным ублюдкам добавились ублюдки иностранные — как правило, профессиональные киллеры, и приятного в этом было крайне мало. Лично на мою жизнь покушались пятьдесят шесть раз, и четыре из них едва не увенчались успехом. С каждым днём мир становился всё гаже и гаже, утопия на глазах необратимо превращалась в антиутопию, и мы уже ничего не могли с этим сделать.              Точкой невозврата стал день, когда американский президент захотел себе в личную свиту всемирно известный японский «символ мира». Прекрасно понимая, что мы не идём ни в какое сравнение с их военным потенциалом, он поставил ультиматум — или Япония отдаёт Деку, или Америка объявляет войну.              Я помню этот день как сейчас — мы не были в курсе до тех пор, пока на крышу нашего офиса не приземлился вертолёт. Деку писал отчёт, а я в красках отчитывал его за беспечное поведение, потому что он снова чуть не сдох при очередном покушении. На середине моей тирады в кабинет ворвались люди в костюмах и потребовали, чтобы Деку немедленно отправился с ними в Центральный штаб Правительства. Начались небольшие разборки, и мне разрешили присоединиться, потому что я его напарник и потому что, ну знаете, мне вообще трудно отказать — я человек, который дважды не повторяет.              То, что мы услышали в Штабе, было настоящим шоком, к которому мы оказались не готовы — я так точно. Правильного решения не было. Но Деку его принял, не колеблясь ни секунды. Он не мог допустить войну и был готов согласиться на поставленные условия, чего бы ему это ни стоило.              Вот только Япония была не готова отказаться от своего Символа Мира. Деку был тем щитом, потеря которого сломила бы дух всей страны перед лицом внешних угроз. Для Японии это означало бы поражение без боя, красную тряпку для желающих добить признавшее свою слабость государство. И Япония отказала.              Япония слишком привыкла к тому, что герои — непробиваемая скала, и нет такой силы, что способна нас уничтожить. Хах.              Как насчёт атомной бомбы?              Мир настолько зациклился на причудах и героях, что, кажется, совсем забыл о технологиях прошлых столетий. Забыл историю.              А вот американцы вспомнили опыт тысяча девятьсот сорок пятого.              В конечном счёте мы такие же люди, и защитить страну от бомбардировки ядерным оружием не в силах даже обладатель семи причуд.              Я не хочу вспоминать и описывать то, что происходило дальше.              Я вижу это во снах каждую грёбаную ночь.              Погибли слишком многие — каждый из нас в тот день кого-то потерял.              После первой бомбардировки события начали развиваться слишком быстро. Другие страны не могли оставаться в стороне — такое не проходит бесследно, и за считанные дни война переросла в мировую. Взрывы гремели так часто, что даже облака застыли в небе, приняв их форму, — и до сих пор выглядят как гигантский ядерный гриб. Города стирались один за другим, а боевая элита — герои — отправились на передовую. Стоит ли говорить, что выжить из них удалось единицам?              Мы — выжили, и я не знаю, благословение это или проклятие. Вы и представить не можете, сколько раз я думал о том, что лучше бы я умер. Каждый день мы видели смерти своих товарищей и каждый день продолжали сражаться со слезами на глазах и огромной, ноющей дырой в груди, словно сердце вырезали из неё зазубренным ножом. И мы сами делали то, что никогда не планировали делать в качестве героев — убивали. Жалкие попытки оправдать себя в своих же глазах тем, что мы это делаем для защиты Родины, приносили только новую боль, будто проворачивая нож вокруг своей оси, царапая острыми зубьями края свежей раны.              Но только на войне понимаешь, что к любой — к абсолютно любой боли можно притерпеться, а слёзы в какой-то момент просто заканчиваются.              Последний раз я плакал, когда на моих руках умирал Эйджиро. Я никогда не чувствовал такой боли до этого, а после — перестал ощущать её вовсе. Кто бы что ни говорил — да, война есть война, да, это не моя вина, — но я никогда не прощу себе того, что позволил умереть своему лучшему другу. На тот момент у меня оставалось всего два человека, которые были для меня важны — и потеря одного из них меня почти сломила.              Наверное, для меня бы всё кончилось, если бы в один из дней я увидел труп Деку. Но Деку — который принял на себя намного больший удар, чем все остальные — умудрился не погибнуть, и сам я до сих пор жив только благодаря этому.              Эта война была настолько разрушительной, что победителем из неё в итоге не вышел никто.              Она закончилась, когда одно за другим пали правительства, и некому стало отдавать приказы. Да и выполнять их было почти некому — настолько колоссальными оказались потери со всех сторон.              А мы, бывшие герои, потерявшие всё, кроме себя, с истерзанными душами и вырезанными сердцами — стояли на руинах этого мира. Мира, который сожрал сам себя.              Там, в беспощадном водовороте битвы, мы с Деку всегда были рядом — как бывшие напарники мы просто по привычке не могли разделиться и перестать ненавязчиво защищать друг друга. Поэтому, когда всё закончилось, мы даже не знали, выжил ли кто-то ещё из наших друзей — в какой-то момент мы просто остались на поле боя вдвоём, окружённые пламенем, кружащим в воздухе пеплом и мёртвой тишиной.              Япония оказалась практически стёртой с лица Земли. Уцелели всего пара-тройка городов, и туда, вероятно, бежали все выжившие, бросая свои дома и остывающие тела друзей и близких. Первые дни мы скитались по разрушенным пустынным улицам и домам, отчаянно цепляясь друг за друга, зализывая раны и пытаясь отойти от шока. Нам казалось, что мы остались одни во вселенной, и не знали, что делать дальше. Мы смотрели на руины мира, на которых стояли, и пытались найти хоть что-то, во что теперь можно верить. Хоть что-то, что можно понять. Мы почти не разговаривали, только молча сидели рядом и слушали тихое сбивчивое дыхание друг друга, символизирующее то, что мы ещё живы.              После мы встретили Асуи, Шинсо, Каминари и Хагакуре, и пока на этом заканчивается список переживших атомную войну героев нашего выпуска. Как минимум половина из оставшихся погибли — смерти Урараки, Серо, Оджиро, Аоямы, Яойорозу, Джиро и Киришимы мы видели своими глазами. Остальных на данный момент считаем пропавшими без вести.              На третий день, когда нас нашёл Каминари, Деку пришёл в себя. Он искал, во что верить, и нашёл — он поверил в то, что мы найдём всех выживших друзей и начнём сначала. И по крупицам восстановим разбитый на мелкие кусочки мир, даря ему новый шанс, а немногочисленным теперь его обитателям — новую надежду.              Он начал без конца продумывать, как сделать это возможным, планировать и размышлять вслух, бормоча себе под нос и немного веселя меня этим. Этот придурок был и остаётся чем-то невероятным, даже в самой, самой безвыходной ситуации ищущий способ обмануть судьбу. Даже если это был чёртов апокалипсис.              Стыдно вспомнить, но когда-то меня выводило из себя знание того, что чёртов Деку ни при каких обстоятельствах, ни за что не сдастся. Я понимал, что никогда не буду таким же сильным, и ненавидел его за это.              На четвёртый день я понял, что это знание теперь стало единственным, что держит меня на плаву.              Да, я тоже нашёл, во что мне верить.              В первую очередь мы начали постепенно прочёсывать бывшие горячие точки в поисках друзей — живых или мёртвых — и в процессе с удивлением осознали, что выживших на деле оказалось намного больше, чем нам думалось поначалу — на нас даже попытались напасть. Что шокировало ещё сильнее, нападали и свои, и чужие — слишком многие были солидарны с Деку во мнении, что он — главная причина всего произошедшего.              Тогда мы решили действовать скрытно и не задерживаться подолгу на одном месте — я решил, а Деку просто пришлось со мной согласиться. Я не мог допустить, чтобы кто-то поехавший крышей (а поехала она у большинства уцелевших) смог выследить нас и «отомстить» ему за какого-нибудь своего мёртвого родственника кинжалом во сне.              Когда мы оседали на новом убежище, Деку уходил с головой в свои мысли и целыми днями писал что-то в тетрадках, и каждый раз, когда додумывался до чего-то гениального, его глаза загорались таким живым огнём, а губы растягивались в такой светлой улыбке, что я будто чувствовал глоток свежего воздуха среди окружавшего нас клеткой удушливого смога. Тсую и Тоору начинали оживлённо крутиться вокруг Деку, выспрашивая у него все детали придуманного плана, нелюдимый Хитоши внезапно воодушевлялся и вносил в него резонные коррективы, а я их невозбранно критиковал. Даже у Денки, потерявшего на войне Кьёку — свою невесту, — в эти моменты глаза переставали быть пустыми и мёртвыми, и в них эхом отражалось тепло оптимизма Деку.              То, как он умел радоваться любой мелочи в беспросветной безысходности, заразило нас всех волей к жизни. Он видел свет где-то впереди и шёл к нему, не признавая никаких преград, а мы шли за ним. Для нас светом стал он.              На двадцать шестой день, когда Деку заснул у меня на коленях со своей вездесущей тетрадкой в руках, я понял, что не существует и, вероятно, никогда не существовало того, кто был бы для меня дороже и важнее. В мире, в котором у нас не осталось ничего, кроме друг друга, не имело никакого смысла врать себе и другим, подавлять свои чувства и что-либо скрывать.              Поэтому, когда он проснулся, сконфуженно и неловко возвращаясь в сидячее положение, я просто сказал, что люблю его.              Новый мир для нас начался с этого дня.       

***

      Я закрываю молнию на походной сумке, кладу её на пол и усаживаюсь сверху, закинув ногу на ногу и в упор уставившись на Деку. Тсую и Тоору, как обладательницы превосходной врождённой маскировки, по плану выдвинулись чуть раньше нас, и сейчас разведывают обстановку; Денки и Хитоши отправились в ближайший заброшенный супермаркет пополнять почти иссякшие запасы воды и продовольствия. Встретиться мы договорились через двадцать минут несколькими кварталами западнее, так что здесь мы с Деку остались вдвоём. Кроме разбросанных по полу в творческом беспорядке чертежей и записок нас тут больше ничего не держит.              Заметив моё внимание, он поднимает глаза, легонько краснеет и как-то глупо улыбается. Я не отвожу взгляд, краешком губ ухмыляясь, и до него доходит, что я не просто так им любуюсь, а ненавязчиво намекаю на цейтнот. Подхватившись с места, он быстро собирает с пола бумаги, с завидной скоростью неаккуратно распихивает их по сумкам и спустя несколько секунд уже стоит передо мной — полностью готовый к отправлению.              Я поднимаюсь, бережно провожу ладонью по непослушным кудрявым прядям, наконец стряхивая с них мозоливший глаза пепел, и коротко целую, сразу после этого натягивая спущенный на шею респиратор обратно на его лицо — а то снова забудет.              Деку смеётся, и мне невыносимо хочется улыбаться — неизвестно чему. Вы, наверное, скажете, что мы ненормальные, раз способны на такие эмоции после всего пережитого и всего, что творится вокруг нас сейчас. Я не буду отрицать — нормальным в этом мире и не выжить.              Воздух на улице холодный и колючий — наверное, сейчас примерно середина января. Я запутался в месяцах, которые не считал с начала войны — я считаю только дни с её окончания. На ресницы оседает лёгкая белая пушинка, и я смахиваю её пальцем. Холодная.              Я поднимаю голову и впервые за долгое время вижу удивительно светлый мир — город вокруг всё такой же разрушенный и пустой, но чёртов пепел наконец перестал серой дымкой кружить в воздухе, сменяясь давно не виденным мной снегом. Откинув на плечи осточертевший капюшон, я ловлю ртом снежинки и смотрю на огромный ядерный гриб из облаков. И крепко стискиваю в ладони руку Деку.              Мы стоим на руинах этого мира. Мира, который раздавил и уничтожил всё, во что мы верили. Мира, который поверг нас в пучину страха и отчаяния, заставил испытать самую жуткую, разрывающую на куски боль и оставил умирать от горя и одиночества на краю Богом забытой вселенной. Мира, за который мы всё равно будем бороться несмотря ни на что.              Мы не цепляемся друг за друга, как утопающие, отчаянно ищущие опоры, чтобы не погибнуть — уже нет. Мы объединились в единое целое, чтобы всё преодолеть и переродиться вместе с этим миром.              Мы сожгли все мосты и уверенно идём вперёд, чтобы сделать невозможное возможным — в конце концов, как раз этим мы и занимались в прошлом, когда были героями.              Мы не жалуемся на судьбу. Мы нашли, во что верить — и мы верим.              И мы любим — под этими атомными небесами.