Враги

      Какаши стоял у монумента, и кажется, будто на нём он разглядывал имена своих товарищей, умерших на войне. Хокаге, сенсей, другие шиноби— все говорили, что они погибли, как герои, и, казалось, только он считал, что это было до невозможного глупо. Она погибла ни за что. Он стоял за тем деревом в желании разрушить жизнь всех, кто был виноват в его несчастье. А сам Хатаке... ничего не смог сделать для них обоих.       — Я думал, что делаю всё правильно, — устало выдохнул он, рассматривая красную нить, которая шла от его запястья к тому самому дереву, за которым прятался давний друг.       А друг ли?       Они были не сказать, что долго знакомы, да и отношения у них всегда были так себе. Даже связь не смогла сгладить углы — казалось, она сделала только хуже. Какаши не мог винить в этом кого-то кроме себя, но хотел, правда хотел, верить в то, что поступал правильно.       Сколько раз он ошибался?       — Я хотел, чтобы хотя бы ты выжил, — усмехнулся Хатаке. — Ты выжил. Только какое это теперь имеет значение — вопрос, конечно, интересный.       Ответом ему была тишина, но он не особо ей расстроился, прекрасно понимая, что не дождётся кроме неё ничего. Если бы всё было так просто, как в детстве, когда всё было предельно понятно, возможно, он и сам стал бы капельку счастливее. Возможно.       Интересно, смогли бы они быть когда-нибудь счастливы, если бы не эта война? Наверное, нет. Впрочем, счастья он и не заслужил.       — Может, убьёшь меня? Я был бы рад.       Никто ему так и не ответил.       

***

      Следующая их встреча не отличалась от всех прочих кроме того, что проходила в совершенно другом месте, в совершенно другой обстановке. Теперь Какаши видел его. Не лицо, но фигуру, скрытую в плаще с красными облаками, и маску. Сложно было даже представить, насколько он выглядел подозрительно, и это несколько забавляло. Улыбка невольно появилась на лице.       — Зачем ты пришёл? — спросил Хатаке, облокачиваясь на стену, около которой стояла кровать. — Не думал, что ты когда-нибудь покажешься передо мной. — Тот молчал и сверлил взглядом. — Так и будешь молча стоять столбом? Или, всё же, предпочтёшь что-нибудь сделать?       Он так ничего и не сказал, лишь хмыкнул что-то неразборчивое и подошёл ближе, вытягивая руку вперёд и касаясь щеки бывшего сокомандника. Оглаживал её, впервые на его памяти не скрытую маской, спускался ниже, к шее, в желании сжать её как можно сильнее, чтобы сонная артерия лопнула и позвоночник с громким хрустом больше не удерживал эту пустую, ничего не понимавшую голову. Но почему-то он лишь слегка сжал её, почти ласково надавив на кадык, что заставило Какаши сглотнуть.       Хотелось взглянуть в глаза, попросить прощение за всё, но слова застряли в горле, когда Обито обмотал вокруг его шеи красную нить, связывавшую их всю чёртову жизнь. Он уверен, тот хотел разорвать её к чёрту, чтобы больше никогда не приходить сюда, не чувствовать эту необходимость в человеке, которого ненавидел больше всего.       Какаши усмехнулся, когда его футболку разорвали точно посередине, и не смог сдержать несколько издевательского смешка, стоило Обито с почти что жадностью застыть, рассматривая открытое тело Связанного с ним.       — Чему-то удивлён? — спросил как бы невзначай Хатаке, снимая уже совершенно бесполезную тряпку.       Тот ничего не ответил, только отбросил снятый плащ и наклонился как можно ближе к Какаши, всё ещё не снимая ни маски, ни перчаток. Только водил пальцами по его телу неспешно, словно изучал в желании узнать больше, узнать лучше сокомандника, которого не видел так близко уже очень долго. Обито соврал бы, сказав, что ему не хотелось как-то задеть его, издевательски прошептать что-нибудь, но он сдерживал это желание, потому что куда больше хотел наконец перестать хотя бы на пару месяцев чувствовать эту чёртову необходимость увидеть белобрысую макушку, услышать этот чёртов хриплый голос.       Это раздражало, медленно сводило с ума...       Он отодвинул маску назад, чтобы она не мешалась, и прижался к Какаши, уткнувшись носом в шею и вдыхая запах. Пот, кровь и горечь горелого — вот и всё, чем когда-либо могло пахнуть от Хатаке, но именно сейчас этот запах казался каким-то особенно приятным, даже если почти всегда был до отвращения омерзительным.       — Ненавижу... — прошептал Обито и сжал зубы на шее Какаши с такой силой, что мог быть полностью уверен: останется шрам. Тот даже не мычал, лишь выдохнул со всей силой и обнял его за талию, сжимая ткань одежды. — Как же я тебя ненавижу, Хатаке...       Почему-то хотелось плакать.       Он оторвался от чужой шеи и положил голову на плечо, чувствуя лишь безграничную усталость и сожаление о собственной живучести. Было ли то проклятие или же дар — значения это не имело, он все равно страдал каждый день и от воспоминаний, таких отвратительно болезненных, и от этой чёртовой связи, которую хотелось разорвать и никогда не вспоминать: она была неправильной. Какаши совсем не походил на человека, с которым Обито хотелось связать всю свою жизнь, совсем не походил на понимающего и любящего партнёра.Какаши был настолько далёк от образа милой и заботливой Рин, что от этого почти физически больно. Но Нохары здесь не было: от неё не осталось ничего, кроме праха и болезненных картинок прошлого перед глазами — зато был Хатаке. Тихий, даже сейчас раздражающе молчаливый, но обнимавший так крепко, что высвободиться без Камуи едва ли удастся, он почти что лежал под Учихой и совершенно не сопротивлялся, будто это и не нужно было, будто незваный гость совершенно ничего не мог ему сделать, и это злило. Равнодушие к собственной жизни — самая отвратительная черта этого седого идиота.       — Ты придурок, — выдохнул Обито, всё ещё не выражая и толики желания вырваться из чужих объятий. Он слишком устал, чтобы не воспринять всю эту ситуацию как возможность немного передохнуть прежде, чем вновь придётся напяливать на себя маску идиота и запихивать собственные желания куда подальше, пока план наконец не будет осуществлён.       — Я знаю. — Какаши мягко улыбнулся и окончательно расслабился, вверяя свою жизнь в руки человека, явно неготового к такой ответственности.       Он, как всегда, пытался сделать правильный выбор — впервые был уверен в собственном решении.       Обито, как всегда, знал, что совершённое ими — сплошная ошибка, но впервые не заострял на этом внимание.       

В конце концов, рано или поздно он окончательно потонет в чужих боли и ненависти — шанса всё исправить уже нет.