Точка Опоры

Here am I The divided self My head spinning like a carousel The world outside may still be beautiful But I love this cell

Грелль помнит, что было в самом начале. В начале были эмоции. Разные, интересные, уверенные. Он вспоминает, как они зашкаливали, ревели, заставляли совершать безрассудства. Грелль шел за ними, как за самым важным. Он разжигал страсть в себе и в людях, показывал, что красота каждого жеста и звука значит для него. Это было упоительно, особенно, когда обманываешься с такой легкостью. Даже переигрывая, Жнец не понимал важности достигнутой планки, но Сатклифф не был бы Сатклиффом, если посреди этого вечно бушующего пожара он не оставался внутри абсолютно спокойным. Черным, как ночь. Понимание этого факта приходит не сразу. Еще в Академии, когда была такая знакомая публика и совершенно неустойчивая психика, Грелль не сдерживал себя: с безумной улыбкой куда как проще брать преграды. Он черпал из других свою силу, он тащил силками удивление из толпы. Это было относительно просто: красный цвет делал свое дело, природная кичливость и любовь к вниманию с лихвой заполняли пустое пространство в области грудной клетки. И раз эта привязанность самая простая и такая живая, есть ли смысл искать что-то еще? На удивление, все складывалось довольно неплохо для Грелля Сатклиффа. До одного крайне щепетильного момента. Когда твой потенциал находится в душах других, ты автоматически становишься от них зависим. К этому выводу ты не приходишь, о нет – тебя бьет об него со всей силы. А у каждой силы есть точка приложения, и – какая насмешка Смерти! – ей выпало стать самому Уильяму Т. Спирсу. Не хочется верить, но как можно не верить, когда он физически применяет к тебе силу при выполнении стажировки. А все почему? Потому что Грелль его недооценил. Потому что Уильям не реагировал, как все остальные. Даже не так – он в принципе не реагировал. – Почему бы вам не оставить меня в покое, Сатклифф? Сухая и подчеркнутая вежливость Спирса ничего не имеет общего с его волей. Вот кто никогда не полагался на других. Вот кто никогда не прилагал усилий больше, чем требовалось. Вот кто вывернул наизнанку всю стажировку, устроил из нее форменный сюр, а зачем? Для чего? Эти вопросы не дают успокоиться; спустя столетия Сатклифф вновь и вновь возвращается к ним. Кажется, в них кроется огромный секрет, который нужно раскрыть, каких жертв бы это не стоило. Но вихрь работы, приключений и влюбленностей, – всего того, что Грелль устраивает в своей жизни, – только оттягивает поиски. Спустя годы, когда источник силы Сатклиффа слабеет, он начинает искать новых зрителей. Все привыкают к его шоу. Весь Департамент знает о его выходках. Толпа требует больших зрелищ, а давать концерты для молодых сотрудников Сатклиффу совершенно неинтересно. Поэтому он уходит на Землю и вживается в роль неумехи-дворецкого. Грелль и правда прекрасная актриса. Он отражается в тысячах зеркал; чувствует и реагирует на каждую эмоцию пленительной толпы, что жаждет его нового перформанса. Сатклифф находит себя в убийствах, выстраивая из трупов идеальную картину происходящего. Грелль черпает восхищение, признание из десятков таких хрупких женских тел; он выпивает Мадам Рэд досуха, и немного расстраивается, когда все заканчивается. Целится на демона и его хозяина, как на продолжительную перспективу, как на партнеров по игре, которая протянется еще пару лет. Какой ничтожный срок! Сатклифф понемногу приближается к ответам. Грелль вновь и вновь замечает, насколько уверенно идет к своей цели Спирс, насколько строго он держится. Это не останавливает Сатлкиффа от глупостей, ведь он снова и снова красуется перед Уильямом, давая понять, что, не смотря ни на кресло руководителя, ни на это ледяное спокойствие последнего, Грелль ни за что не откажется от самого себя. Ведь это дает ему возможность жить. Да, его жизнь, заключенная в эмоции других, все еще кажется ужасно привлекательной, и сворачивать с выбранной дороги нет никакого смысла. – Сатклифф, вы пробудете в камере одиночного заключения на время расследования. Грелль ухмыляется. Его не пугает перспектива быть осуждённым обществом и судом, ведь все это гарантирует ему внимание. Сатклифф не боится последствий, не страшится даже Смерти. Что она ему? Будучи живым, Грелль уже пережил с ней встречу; а теперь, когда бывшие самоубийцы находятся в прямом ее подчинении, судьи попытаются ею же и пригрозить. Это просто смешно! И Сатклифф улыбается. Дни сменяются неделями, недели месяцами, но ничего не происходит. Грелль, словно посаженный на цепь зверь, ходит по своей камере. Поначалу ему даже понравилось быть в полной изоляции от других, воображая, как перешептываются сотрудники, представляя их перепуганные, но крайне заинтересованные лица. У Сатклиффа было достаточно времени, чтобы просмаковать каждую фантазию, но, в конце концов, и это перестало приносить удовлетворение. Тогда Жнец взялся за вереницу охранников, которые сменялись каждые три часа у его камеры. Пытаясь разговорить каждого, Грелль только наталкивался на молчание. Его меньше бы оскорбила грубость, но отсутствующий взгляд у каждого из жнецов, полное игнорирование подозреваемого, выводили Сатклиффа из себя. – Вы что тут, воздух охраняете? Или вас всех настолько напугали мной, что теперь и глаза поднять боитесь? В один из таких темных дней, снедаемый сомнениями по собственной судьбе, Грелль замечает, что он стал гораздо тише и спокойнее. Словно все те эмоции, которыми он жил раньше, взяли и притупились в один миг. Словно та черная пустота, с которой раньше можно было договориться, разрослась и незаметно подобралась к горлу, сжав его пока что нежно, но с явной силой. Сатклифф сглатывает. В глазах впервые за все время одиночного задержания проявляется страх. Внутренних ресурсов начинает не хватать. Остаток дня Жнец сидит в углу камеры и внимательно разглядывает собственные запястья Прошло так много времени с тех пор как он оказался на этой стороне после-жизни. Кажется, что это все было вовсе не с Греллем, а с каким-то другим живым существом. Слабый подросток, держащий короткий охотничий нож, и сильный мужчина, загнавший себя в тюрьму собственным безумием, разве они были когда-то знакомы. Что у них общего? Только узкие шрамы на запястьях, и все. Смерть всегда оставляет напоминание своим пленникам, как они попали к ней. Иногда они просты, как шрамы, иногда ироничны, и проскальзывают в одежде и манере держаться. Уильям никогда не видел свою отметину. Грелль в тайне завидовал этому факту, ведь Спирс мог бы найти ее, только побрившись наголо. Рассматривание его проступка судом затягивается, но Сатклиффу уже нет до этого никакого дела. Он проводит дни, сидя на жесткой койке, которая перестала его раздражать. Грелль больше не кричит, не издевается над своими охранниками. Он пустил свою темноту дальше по телу, позволил устроиться в нем со всем размахом. Ему становится абсолютно наплевать на происходящее: Жнец пускается во все те воспоминания, что накопились за ту долгую жизнь, что была ему отпущена. Вереницей перед глазами проносятся лица, такие знакомые, такие похожие друг на друга. Он всматривается в них, но не находит в них того, самого главного – реакции. В конце концов, это только тени. От них нет толка. Греллю некем больше заглушать себя. Нечем заткнуть подступающий шепот, который закладывает уши. Все наспех попробованные эмоции, все пережитые ситуации, они подступаю, медленно и неотвратимо. Каждая из них заставляет смотреть правде в глаза, каждая выворачивает голову в направлении ответа. – Зачем ты это делал? Ты думал, так будет всегда? Кем ты остался без всех них? Прожитые в нескончаемом театральном представлении годы понемногу приподнимают занавесу над самым главным. – Ты остался тем, кем ты был. Сатклифф закрывает глаза и делает глубокий вдох. И открывая их, видит снова эту реку. И себя в ней. Нож остался на берегу. Обнищавшая и оставленная на прозябание ветвь старинного английского рода закончилась на нем. Здесь, в Ланкашире, на середине реки Лан, Грелль уходил из жизни. Ему показалось, что так будет гораздо правильнее, нежели он будет и дальше унижаться перед всеми кредиторами и пытаться спасти свою фамилию, имя и честь. Слишком яркий, слишком заметный для серой английской глуши, еще такой маленький и неокрепший, без возможности опереться на кого-либо, с нежеланием расплачиваться собственным телом за абсолютно ненужные стены родного особняка, Сатклифф погружался под воду. Она уносила боль от порезов, обволакивала и убаюкивала тело. Впервые в жизни не было страшно. Эта беспомощность проникала в его тело с первыми глотками холодной и мутной воды. Грелль не сопротивлялся ей, он принимал свое положение спокойно. Свинцовым удушьем сковало все тело; распахнутые глаза наблюдали, как тонкие струйки крови растворялись в темной пустоте. Это было последним воспоминанием о жалкой, несостоявшейся жизни. – Сатклифф, вы меня слышите? Этот голос выдергивает из воспоминаний. Он глухой, очень знакомый. От того, как был произнесен последний слог, Грелля пробивает дрожь. Он медленно открывает глаза. На пороге камеры стоял Уильям Ти Спирс. Привычно собранный и отстраненный, он не вызывал в Грелле знакомой реакции. Не нужно кривить рот в усмешке, не было желания ответить колко. В глазах застыла та самая мутная вода, подернув зеленый цвет дымкой. Показавшись Уильяму столетья назад беспомощным, Сатклиффу не хотелось больше прятаться и огрызаться. – Завтра вас вызовут на рассмотрение дела. – Я знаю ответы, Уилл. – У вас было достаточно времени, чтобы их обдумать. Не выкиньте еще какую глупость, любое неосторожное слово обратится против вас. Грелль не собирался больше ничего объяснять. Ни Спирсу, ни кому либо. Он ведь и правда знал ответы на все вопросы, которые задавал себе так много лет. Уильям не дает себе забыть собственную смерть, хотя в ворохе столетий и бумаг можно притвориться, что этого никогда не было. Но Спирс этого не сделал. Никто не знает, что побудило молодого человека сделать тот роковой выстрел в собственную голову, но результат был одним: собрав все прожитые моменты в один комок, с новым шансом от Смерти, Уильям нашел силы жить. Он нашел точку опоры в себе. И отныне делал все, как хотел только он. С закованными руками, стоя прямо перед судьями, но не смотря ни одному из них в глаза, Грелль принимает эту огромную разницу между ними. Его не осуждают на смерть, но даже эта информация не возрождает в глазах Сатклиффа былого огня. Пустота, влившаяся в него в той реке, живет в его теле, плещется со всей силой так, что дрожат ноги. Греллю, одному из немногих, Смерть дала не одну, а целых две попытки. Предстояло научиться жить заново.