С обратной стороны

«День 187, понедельник.

      Утром приняли новобранцев (добровольцев), в обед объявили тревогу. Взвод восполнен, но в бою снова потеряно 3 бойца, в подчинении осталось 27 человек. Из непроверенных источников известно, что на завтра (на 188 день, вторник) повстанцы планируют повторение «Смерча». Взвод истощен постоянным пребыванием на передовой.»       Командир взвода Ильнур Соймонов поставил в дневниковой записи точку, которая тут же расплылась синей кляксой. В условиях военного времени качественную канцелярскую продукцию не делают — не до того. Он еще пару секунд посмотрел на желтоватый лист, почти полностью исписанный короткими абзацами, и закрыл блокнот. Капитан вздохнул, закинул в серую тумбочку рядом с серой кроватью свой дневник и, закрыв глаза, вздохнул еще раз. Он сидел на табурете и не хотел смотреть на солдат, сидящих каждый у своей кровати, не хотел видеть серые стены, серую мебель и холодный белый свет, лившийся из узких ламп на потолке над каждой кроватью. Не хотел гонять солдат, орать на них, чтоб не садились на тумбочки, табуреты и кровати до отбоя, не хотел идти ругаться к начальству, чтоб то дало ему отдельную от бойцов каморку, не хотел чистить, да даже снимать не хотел, свое обмундирование — подобие кителя, обшитое изнутри тяжелыми пуленепробиваемыми пластинами. Красная форма — единственное разнообразие серой действительности, окружавшей Ильнура каждый день. После Второй Реформы армии Мудрейший Покровитель почему-то назначил основным цветом всех правительственных войск красный.       Вдруг из дальнего от капитана угла казармы послышался тихий всхлип. Сначала Соймонов подумал, что ему послышалось, — он каждый день слышал всхлипы и стоны повстанцев, умоляющих его не расстреливать их — но ровный гул голосов солдат вдруг перемешался с топотом трех пар ног. Командир тут же открыл глаза и посмотрел в сторону, в которую удалялся топот: трое комодов (два младших сержанта и сержант) уже подбегали к новобранцу, от которого, предположительно, исходил странный звук. Ильнур, как и все солдаты, молча наблюдал за действиями подчиненных. Как только комоды подбежали к новобранцу, тот вскочил и вытянулся в струну.       — Фамилия, отделение! — низким голосом рявкнул сержант Урбонас, прекрасно зная и то, и другое.       — Каримов, второе отделение, — как можно четче и ровнее сказал новобранец, однако голос его сорвался. Способствовали нервному напряжению еще и разница в росте, звании и гробовая тишина вокруг. Даже лампы, установленные в помещении в стародавние времена, сейчас не издавали ни единого треска.       — Макс, твой, сам с ним разбирайся, — уже без крика обратился сержант к одному из младших сержантов. Тот кивнул, провел рукой по бритой голове и жестом попросил сослуживцев отойти.       — Рядовой Каримов, на выход! — проорал командир и солдат не смел его ослушаться.       Двое мужчин идентично одетых в красные штаны, майки, и черные берцы, вышли из казармы на ночную улицу. Заморозки, в последние годы ставшие постоянными, заставили солдат вздрогнуть и скрыться в темноте.       Тишина внутри казармы сменилась ровным жужжанием низких голосов и топотом шагов командиров, возвращающихся к своим койкам. Все возобновили свои дела, только Ильнур прислушивался к происходящему за стенами казармы. Судя по всему, комод и солдат обошли здание по кругу и остановились не далеко от того места, где через стену стояла койка Соймонова. Капитан слышал крики младшего сержанта, лязг ножа о бетон и вопли солдата. Он не хотел в это вмешиваться, ему уже осточертела эта война, кровь и «законы военного времени». Он прислушивался то к тишине, то к невнятным выкрикам подчиненных и размышлял о том, почему же их форма красная. Почему Мудрейший Покровитель не выбрал синий, зеленый или маскировочный в условиях города черный? Возможно, красный символизирует кровь, но зачем носить на себе кровь? Или же храбрость? Но это очень непрактично — красный видно на любой местности и его трудно скрыть. За этими размышлениями Ильнур забыл о находившихся через стену бойцах, пока Каримов не издал характерный крик. За столько дней войны Соймонов научился различать, когда люди кричат от страха, а когда от боли — в данном случае это было второе.       — Он что, совсем ебнулся?.. — еле слышно проскрежетал капитан и, как можно спокойнее, встал и пошел на выход, доставая сигарету. Когда же дверь закрылась, он убрал сигарету в нагрудный карман и быстрым шагом пошел на тихие голоса.       — Младший сержант Лебедев! — издалека крикнул Ильнур, увидев как солдат держится за левое плечо, а командир заносит нож над ним. — Отставить! — Соймонов почти подбежал к вытянувшемуся Лебедеву и прижавшемуся к холодной стене Каримову. — Вольно!       Младший сержант поставил ноги на ширине плеч и убрал руки с ножом за спину. Солдат чуть слышно выдохнул, однако это не ускользнуло от чуткого слуха капитана.       — Рядовой Каримов, в казарму! — строго, но без крика отдал приказ Ильнур. Лебедев злобно посмотрел вслед подчиненному.       — Макс, ты что, блять, делаешь? — недоуменно спросил Соймонов.       — Капитан, рядовой Каримов проявил слабость, которая могла бы проявиться в бою, поэтому…       — Была команда «вольно». Это раз. Хоть здесь и война, но калечить людей, которых и так мало, я тебе не дам. Это два.       — А три — это то, что за него голову будут сносить мне. Этот объебыш кое-как выдержал сегодняшний день, зачем он вообще поперся в добровольцы. Он что думал, тут ему романтика? — Лебедев был явно не доволен, от эмоций он чуть ли не подпрыгивал на месте и размахивал ножом.       — Ты нож-то убери, а то мало ли, наткнешься еще на него, не дай бог, а у нас война, никто разбираться ведь не будет, — спокойно проговорил Ильнур. Максим опустил глаза, убирая оружие, но вдруг остановился.       — Что? В каком смысле «никто разбираться не будет»? — младший сержант не успел посмотреть на капитана, когда тот перехвалил его руку с ножом, вывернул ее и забрал оружие.       — Он не дезертир, не садист, добравшийся до власти. Он просто напуган, на КМБ людей кусками не показывали. А такие, как ты, мне во взводе не нужны.       Ильнур ловко перекинул руку с ножом через плечо солдата и проткнул его шею в том месте, где проходила сонная артерия. Кровь заливала красную майку подчиненного, но Соймонов этого не видел — он только чувствовал как ткань под его пальцами становилась мокрой и теплой, кровь затекала под рукава кителя и тут же впитывалась. Ильнур держал почти безжизненное тело Макса, перехватив левой рукой за живот, а правой за грудь. Пальцами правой руки он провел по шее, пачкая их в крови еще сильнее, а затем просто бросил тело на землю. Никто разбираться не будет, только одежду снимут, постирают и выдадут новобранцам. Ильнур посмотрел на свою еле различимую в темноте руку, перепачканную кровью, шевельнул пальцами и подумал, какая она на вкус — кровь убитого человека. Он никогда раньше этого не делал, но на войне каждый день может стать последним, поэтому… Он не успел подумать, как подключился здравый смысл. В голове капитана происходил диалог между желанием попробовать что-то новое и желанием сохранить в себе человека. Хотя о чем вообще может идти речь, когда он каждый день убивает и расстреливает противников, а тут еще и «своего»? Но ведь идет война и без этого никак. Но пить кровь людей — это уже совсем ни в какие рамки! Ильнуру стало противно от самого себя. Он вспомнил свою довоенную жизнь, семью, вывезенную на юг страны, друзей, большинство из которых уже сожжено в крематориях, и то, что он даже подумать не мог, что ему придется убивать людей. Почему война так поменяла его? Почему он стал более жестоким, стал проще относится к человеческим жизням, а целью его борьбы стала защита Мудрейшего Покровителя? Он не мог найти ответа на эти вопросы в своей голове, поэтому просто подошел к умывальнику, смыл кровь с руки и закурил сигарету, лежавшую ранее в нагрудном кармане.       С каждым днем от начала войны записи в дневнике Соймонова становились все более сухими и короткими. Раньше, в начале, он писал много: свои рассуждения и переживания о семье, о друзьях, да обо всем. А сейчас просто набор сухих цифр и фактов. Он уже давно стал замечать, что каждый раз, идя в атаку, он не думает о семье — он думает только о своем взводе и о том, что они, возможно, сегодня умрут ради великой цели — ради Мудрейшего Покровителя.       Он почти не курил, сигарета тлела, зажатая между указательным и безымянным пальцами. Ситуация с Лебедевым слегка отрезвила его и он впервые за долгое время задумался о чем-то кроме своего взвода, Покровителя и усталости. Он вспомнил о морали и о гуманном отношении к противнику, о том, как он учил своего сына быть смелым и милосердным. Он вспоминал, что обещал жене, что война не изменит его, что он останется все тем же Ильнуром, каким она его знала; но в данную секунду он понимал, что после пережитого и сделанного он больше никогда не станет прежним. Так что же лучше — умереть, но ради Великого Покровителя или остаться живым, но разочаровать тех, кто так надеялся и ждал? Капитан не знал. Окурок обжог пальцы, и ход мыслей прервался. Невидящим взглядом Ильнур посмотрел на землю, куда упал «бычок», машинально достал из кармана портсигар и закурил еще одну сигарету.