Хочется касаться

Удивительно, как быстро это стало неотъемлемой частью жизни — желание, острое, жалящее и зудящее под кожей. ЕГО хочется касаться… И Рокэ, несмотря на довольно громоздкий жизненный багаж, раз за разом идет на поводу у этого крамольного желания, позволяя себе различного рода неосторожности. Отчего вдруг? Понять мудрено, маршала непреодолимо тянет к никчемному и заносчивому мальчишке, пылающему смешной ненавистью. Хочется касаться, и все тут. О, кто бы мог обвинить его в том, что жадные пальцы, принимая наполненный «Кровью» кубок, едва ощутимо крадут это такое желанное касание до чуть подрагивающей руки оруженосца? Окделл слишком рассеян, чтобы серьезно задуматься о том или даже обратить на это сколь-нибудь серьезное внимание. И это рождает в душе маршала глухое, словно отдаленный, прилетевший из-за горизонта гром, раздражение. Мальчишка краснеет и зло закусывает губу, когда во время тренировки Рокэ, хмурясь, обхватывает его руку своей ладонью, впитывая ее жар, наслаждаясь этим контактом, в тоже время насмешливо и равнодушно разворачивает кисть надорца так, как «надобно держать оружие в такой позиции». Разумеется, Ричард спустя несколько минут возвращает руку в позицию, удобную для себя, что позволяет маршалу коснуться снова, без опаски быть уличенным в этой зависимости, без осуждения во всех грехах, чем Рокэ с удовольствием пользуется. Пальцы скользят по твердой стиснутой в кулак чужой руке, на какое-то время утоляя нелепую потребность. — Учитесь держать оружие как следует, Окделл, — на лице привычное окружающим спокойствие, внутри бушует закатное пламя. Как мальчишка, честное слово… Прискорбно, Алва… Удар и чужая шпага со звоном катится по дворовым плитам. Остается только дождаться, когда юноша ее поднимет, чтобы… Надевать на дрожащие пальцы один из собственных перстней упоительно… Почти так же, как созерцать пунцовые от стыда и смущения щеки Ричарда очень близко… настолько, что касаться его рук своими уже преступно мало. Рокэ кривит губы в усмешке, невольно представляя себе, как эти самые губы касаются горящей щеки Окделла… Проклятье! За игральным столом маршал разделывает коменданта под орех с таким злорадством, словно именно Килеан является той преградой, которая запрещает ему касаться собственного оруженосца так, как Рокэ того заблагорассудится. При виде бледного и злого коменданта за пять минут до окончательного проигрыша, становится чуточку легче… — Налейте мне еще вина, Ричард… По дороге из Нохи, когда юноша опасливо и в полном смятении устраивается позади Рокэ, стараясь не слишком сильно вжиматься в сидящего впереди маршала, Алва понимает, что пропал окончательно. Дурной щенок будет теперь ему сниться… И что делать? Злясь на себя, Рокэ отправляет Окделла к Марианне с совершенно определенной просьбой, наказывая себя за все то, во что он позволил себе втянуться. То правильно. Прелестная баронесса знает, как подойти к мальчишке, чтобы тому было… Рокэ до позднего вечера сидит в темноте, напиваясь… Вино затуманивает мозг медленно… Ричард не возвращается до утра… И на следующий день, получив срочный вызов во дворец, Рокэ не задумываясь соглашается на войну, на любых условиях. Пусть порадуются, твари! Как исправить ситуацию, он подумает позже, главное - убежать от себя. Дурного мальчишку можно с собой не брать, повод отправить его домой можно подыскать уже к утру… Ричард возвращается на улицу Мимоз лишь поздно ночью… К тому времени все благие намерения монсеньора насчет отправки любвеобильного юноши в Надор идут к кошкам… Утром Рокэ подмечает очевидные для пристрастных глаз следы затяжной страсти. И желание коснуться, завладеть, покорить разгорается в нем с утроенной силой. Подавлять это безумие у маршала, поставившего на кон собственную голову, нет больше ни сил, ни желания — участь мальчишки решена. «Собрались домой, юноша? — неловкое и витиевато написанное прошение Ларака смято и кинуто в камин, — даже не надейтесь! Нас ждет война! А на войне… кто знает, что на этой кошкиной войне с нами всеми может приключиться?»