Call me anytime that you see the lightning

Когда ночное небо разрывается на части белоснежной вспышкой молнии, пересекающей его и расползающейся по черноте, будто трещина, на мгновение повисает глубокая, глухая тишина перед тем, как раскат грома проносится над домами, будто рык невидимого мифического зверя, сбежавшего прямо со страниц сказок и легенд. Барри откидывает плед в сторону, свернувшись на диване в клубочек, и тянется за телефоном. ~ Марк Мардон не выглядит как человек, который любит нежности; он не выглядит как кто-то, кому бы понравилась романтика или кто бы смог позволить себе нормальные человеческие отношения — те, которые строятся на любви, доверии и заботе о партнере. Он вообще не выглядит как нормальный человек; возможно, потому что нормальность — это не про них. Но в том, как он обхватывает Барри руками и чуть склоняет голову набок, есть что-то; Барри силится подобрать другое слово и практически ненавидит себя, потому что на кончике его языка мятно-клубничным вкусом крутится «нежность»; и пусть даже он совершенно точно знает, что Марк Мардон не способен на нежность, но когда он облизывает свои губы перед тем, как заговорить, их чуть жжет — как жжет холодок мяты; как обжигает ощущение, когда Марк целует его; как жалит тот рой слов, на которые у него нет времени даже при всей его суперскорости. Мардон смотрит на него; у него по-лисьи лукавый прищур глаз и кошачье стремление к независимости; он исчезает образным вечером и возвращается образным утром, и в его отсутствие образная ночь тянется бесконечно. У него темные глаза — глубокие; внимательный взгляд — пристальный; манера ухмыляться одним уголком губ, оставаясь при этом серьезным, и сохранять невозмутимое лицо при очевидном флирте. Он вызывает у Барри диссонанс; расхождение с тем, что он видит и слышит, как пауза между вспышкой молнии и раскатом грома; как несколько секунд тишины, которые сводят его с ума, потому что в это мгновение ему кажется, будто все остановилось во времени — и для него с его скоростью это тянется целую вечность. И он хочет сказать так много всего, что слова рвутся из него; по капле на каждое несказанное слово — и он смог бы слушать барабанящий стук дождя по стеклу всю бесконечную ночь напролет; но Марк исчезает так же стремительно, как вспышка молнии. И после его исчезновения повисает тишина. Но уже без грома. ~ Барри набирает номер не глядя на кнопки, как если бы он набирал его так часто, что они уже ощутимо горели под его пальцами. Марк Мардон из тех людей, что ненавидят автоответчики; Барри слушает тишины — одну снаружи и одну внутри телефонной трубки; они обе тянутся до сигналов — механического внутри и громового снаружи; и он заговаривает, прислушиваясь к своему хриплому, сонному, тихому голосу так, словно он не слышал его с того последнего раза, когда Марк был здесь. Когда он был здесь, и было тепло; и он забрал все это тепло с собой; и небо затянули тучи — и холод окутал его горло колючим шарфом; и поэтому никакие сказанные им слова больше не греют, как бы сильно он ни верил в них, отпуская их облачками пара в утренний, туманный воздух и глядя, как они растворяются в тишине. Тех самых слов, которые роились в нем, будто пчелы, и которые он не сказал раньше; тот самый рой, который шумел в его голове; шумел в нем, звенел в каждом его шаге, в каждом его жесте, в каждой его мысли; все его слова, которые ударялись друг о друга, смешивались, теряли последовательность и перестраивались в другие предложения, лишенные как смысла, так и шанса быть произнесенными. — Привет, — он садится на диване и обнимает свои колени. — Я видел молнию. ~ «И я скучаю по тебе так сильно.» ~ Марк Мардон из тех людей, которые никогда не перезванивают; Барри оставляет ему сообщения на автоответчике без приветствия — и каждое из них со своим собственным вкусом, меняющимся в зависимости от переменных и обстоятельств — от сладких до горьких; он упоминает молнию в каждом из них, будто это единственная причина, по которой он может звонить, и, прячась за амбразуру из этого предлога, он добавляет что-то еще, чтобы передать все в нескольких словах; чтобы каждое из них несло свой цвет и вкус; и потом, слушая их на повторе, Марк сможет собрать из них чашку крепкого чая — из-за всех мятных, ягодных, цветочных вкусов, которые крутятся у Барри на кончике языка, когда он говорит с пустотой телефонной трубки, пусть даже Марк ненавидит чай; и, возможно, если присмотрится, он увидит, как по цветам меняется настроение Барри, когда он звонит глубокой ночью, сожалея, что у автоответчика нет его голоса, чтобы бросить еще две-три короткие фразы, когда на самом деле ему хочется говорить часами напролет, до самого рассвета; потому что ночи полны тоски и одиночества, и ему не хочется быть одному. Он звонит, чтобы оставить сообщение, и каждый раз надеется услышать его голос на том конце трубки. А еще он смотрит на часы и знает, что должен спать, но молнии вспыхивают, разрезая небо, будто серебряные лезвия на черном шелке; и он знает, что это для него. ~ У них не принято говорить «плохая погода», потому что дождь напоминает Барри о Марке; и даже если он скучает так сильно, что не может заснуть ночью, он все еще чувствует себя так, будто они связаны через это. Он спит с распахнутыми настежь окнами и просыпается от ощущения мурашек, высыпающих на коже из-за утренней прохлады, но вся комната наполнена запахом дождя, и это бьет его в солнечное сплетение — остро, сильно, резко, заставляя свернуться в клубочек под своим тонким пледом, потому что старая черная куртка Марка насквозь пропиталась этим запахом, и вдох, наполняющий его легкие, колет его грудную клетку маленькими иголочками изнутри — режущая необходимость обнять его снова. ~ Он бежит так быстро, что все останавливается вокруг него, но даже несмотря на всю четкость и детальность окружающего его мира, все лица сливаются для него в одно размытое и нечеткое пятно, как смазанная фотография; он смотрит на них так, словно пытается вспомнить, где он мог видеть этих случайных людей — и тогда, возможно, картинка восстановится, сквозь размытый фильтр проступят черты лица и он увидит глаза, нос, рот, мимику; но на самом деле это не имеет никакого значения, и, пока он всматривается во все эти лица, надеясь увидеть одно, он так и будет пропускать их мимо себя — своей скорости, своего восприятия, своей памяти. На пронзительно-голубом небе ни единого облачка — и вот это действительно плохая погода. ~ Марк управляет погодой с легкостью фокусника, практически по щелчку пальцев; ему нравится ощущение, с которым стихии подчиняются его воле, будто настраиваясь на его волну; о чем бы он ни думал — эта мысль тут же материализуется вокруг него, и это наполняет его опьяняющей силой. У Барри свой вид опьянения; у Барри своя специфическая реакция на алкогольный вкус, который олицетворяет собой Мардон — он ходячий запретный плод; тот, который сладок и притягателен для человека, не привыкшего нарушать запреты, ломать правила и делать все наоборот; он приносит с собой все то же, что принес бы ему стакан коньяка или виски, если бы он мог пьянеть — помимо крепкого вкуса с шелковыми, обволакивающими нотками; он приносит приятную слабость, игривое головокружение, легкость, необходимость «заземлиться», пока все перед его глазами плывет, и чувство, будто время остановилось. Утро никогда не наступит. ~ Молнии вспыхивают над их головами, салютуя возвращению Марка; Барри так оглушен, что он даже не слышит гром — только видит вспышки, разрывающие небо на части, будто праздничный фейерверк; он так привык звонить Марку каждый раз, когда видит молнию, что даже сейчас повторяет мысленно номер, будто боясь забыть его. Руки Мардона лежат на его спине; Барри жадно вдыхает запах дождя, уставившись поверх плеча Марка на темную улицу широко раскрытыми глазами, и чувствует себя так, будто задыхается. ~ Когда он просыпается, его грудная клетка саднит, и по тишине за окном он понимает, что дождь закончился; он обнимает себя руками, сворачиваясь в клубочек под пледом, продрогший и сонный; и он знает, что пройдут недели, прежде чем он снова сможет дышать. ~ Время замедлено для него; он смотрит, как белая трещина ползет по черному небу, разрезая его на части, а от нее расползаются в разные стороны ответвления белых лент и на короткое мгновение замирают. Электрический серебряный цвет накаляется до ослепительной белизны и медленно гаснет; Барри зачарованно смотрит на то, как молния медленно сливается с небом и трещины затягиваются, и еще несколькими секундами спустя — он задерживает свое дыхание в ожидании — гром разносится по небу; от горизонта он пролетает над головой Барри, будто невидимый зверь, застывший в прыжке, и исчезает за его спиной, затихая в отдалении. Барри улыбается и кладет подбородок на руки; он опирается локтями на холодные перила балкона, продрогнув до костей под дождем, но не хочет уходить. Он переминается с ноги на ногу, стоя босиком на мокром полу, и считает молнии. ~ — И поэтому, — усмехается Мардон; смешок звучит так отчетливо, что вызывает у Барри ощущение мурашек в основании шеи, как дыхание, которое щекочет его кожу, когда Марк усмехается вот так, прерывая свои фразы, чтобы поцеловать его; Барри этого не хватает, и он прижимает трубку плотнее к уху, словно так он сможет оказаться ближе к нему. — Поэтому ты не спишь? — Ты сказал звонить тебе, когда я увижу молнию, — напоминает Барри с упрямством маленького ребенка. Он цепляется за возможность услышать его голос. В его отсутствие дожди практически не прекращаются. И это — игра, в которую они играют вдвоем. Марк тихо усмехается — снова; хрипло, лукаво, заставляя Барри перекатывать горько-сладкий вкус джин-тоника на своем языке — Мардон весь состоит из вкусов и контрастов, и каждый раз, как Барри привыкает к одному, его с ног до головы окатывает другим. — Я считаю их, — добавляет Барри порывисто, кладя подбородок на колени. — И я еще не сбивался. Марк Мардон не из тех людей, которые любят нежности и мягкости; и тем не менее, Барри разгрызает карамельную сладость его ответа: — Они должны были помогать тебе заснуть, а не держать тебя всю ночь на ногах. Иначе для чего еще, думает Барри, мысленно заканчивая за ним фразу и кусая губу, чтобы не улыбнуться, я их посылал? Но он это не произносит; Марк Мардон не из тех людей, которые говорят очевидные вещи для очевидных чувств; он никогда не озвучивает то, что можно оставить двусмысленной полутенью. И Барри улыбается. ~ Энергия в кончиках его пальцев; энергия, которая делает стихии податливыми в его руках, проходит через тело Барри, зажигая его вены, поднимаясь по его мышцам, электризуя его клетки; когда у них впереди целые часы — которые длятся так же бесконечно, как и минуты его отсутствия — Барри думает о том, что он чувствует это электричество в своем теле; искры, импульсы, рычание, которое разрывает небо на части в мгновение затишья; он чувствует себя одной из тех молний, которые превращают своим светом темную ночь в яркий день. ~ Марк окружает себя полем, кругом в два шага, в которое не проникает дождь; он перемещается, окружив себя стеной плотного, мощного ливня; и даже несмотря на то, что его волосы и одежда остаются сухими, он каким-то образом все равно приносит с собой этот запах весны, запах тепла и первых дождей. Барри стоит, прижавшись к нему, и смотрит вверх; прямо над ними черно-серое грозовое небо, клубящиеся тучи, всполохи серебряных молний; и дождь окружает их, будто театральный занавес, закрывая их от остального мира; и несмотря на холод, это ощущается таким уютным, что сердце Барри трепещет в его грудной клетке. Он не может сделать вдох. Он смотрит вверх; Марк смотрит на него. — Четырнадцать, — говорит Барри, вдруг вспомнив, и опускает взгляд. Глаза Мардона сверкают прямо как грозовое небо над их головами; как будто у него внутри точно такие же молнии. — Девятнадцать, — качает головой он. — Значит те пять были в то время, пока я спал, — возражает Барри. Марк улыбается ему своей ухмылкой; она касается его глаз — они смягчаются. Дождь стучит — по земле, по окнам, по машинам; дождь выбивает оркестровую симфонию с аккомпанементом органного грома и струнными молниями. Мардон окружил себя дождем в ту же минуту, как Барри шагнул к нему, отрезая ему пути для бегства. И пусть даже он бы не сбежал, его сердце колотится. — Конечно, — Марк склоняет голову набок. — Как еще бы я узнал, что ты спишь? Барри думает о том, как Мардон — где бы он ни был — прислушивался к телефону в ожидании его звонка; его сердце ускоряется. Мир замедляется. Барри видит тысячи капель воды, застывшие вокруг них в свободном падении. Он протягивает руку, чтобы дотронуться до одной из них, и Марк перехватывает его запястье так, словно он мог бы порезаться неосторожным движением, а потом притягивает к себе и целует внутреннюю сторону его ладони, не сводя с него взгляд. Молния расползается по небу над их головами. Тишина оглушает. Барри ждет знакомый рык, разносящийся по пустым улицам; он прижимается к Марку всем телом и прячет лицо, уткнувшись в его шею. Мардон запрокидывает голову, закрывает глаза и позволяет дождю обрушиться на них обоих. Барри обнуляет счет молний.