Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Стах пытается вернуть себя усилием воли в учебу. В понедельник городская олимпиада по физике, а сегодня надо готовиться к проверочной и сдавать нормативы. И в целом жизнь продолжается. Как обычно, продолжается. Не крутится вокруг Стаха, Тима или их маленьких проблем.       Мысль — не жизнь, и мысль крутится, и мысль Стаха достала. Он, помнится, бежал от Тима в своей голове, и вот теперь пожалуйста: сам напоролся, Тим снимает персональный угол. Или все углы, если честнее.       Тима у Стаха так много, что — только не говорите матери — ее рекорд он побил. И вот Стаха вроде достало, но, по правде говоря, Тима все еще не хватает, особенно когда он кончается в жизни и начинается в мысли.       Настроение на уровне, близком к подвалу. Февраль сопутствует, февраль завывает метелями, февраль до полудня нависает темнотой, а потом хмурится часов до трех, чтобы снова померкнуть. Вот хоть смейся, хоть плачь: мир потерял без Тима краски. И понятно, что Тим ни при чем, но все равно же кранты.       Стах мечтает о весне. Хочет уехать в Питер — и притвориться, что все нормально с ним и красками в мире.

II

      Стаху пятнадцать, и мать сидит с ним, когда он делает уроки. Раньше у нее было личное кресло, обложенное подушками. Эдакий сторожевой трон. После ремонта в комнате с главным участием отца кресло таинственно исчезло, и мать таскает табуретку с кухни. Вот притащит — и становится понятно, что надолго.       Чем она занимается? Можно подумать: это же смертельно скучно, если она только сидит и смотрит. Можно подумать, но она сидит и смотрит.       Стах привыкший. Привыкший настолько, что ее почти не замечает. Если она не дает о себе знать, прикасаясь к нему или к его вещам.       Маленькому Стаху было по кайфу: он ведь считал, что если чего — она всегда поможет. С этим убеждением он наивно спрашивал, что ему делать, почти весь первый класс, мать тут же становилась очень ответственной и напряженной, надолго зависала, раздражала шустрого Стаха, что надолго, а потом неловко улыбалась: «Ой, я даже не знаю, Аристаш… А ты что думаешь?»       Аристаша думает, что ему нужна помощь. И что здесь он ее не дождется…       Может, мать сидит рядом, чтобы общаться? Нет. Если что-то кажется Стаху смешным, удачным или вопиющим — она вечно ищет подвох. Так что Стах предпочитает просто делать вид, будто ее не существует. Иногда ему кажется: она делает такой же вид.       Чем старше он становится, тем больше у него копится всякого для нее неприятного: «Найди себе хобби», «Найди себе друзей», «Иди подыши свежим воздухом», «Давай не будем видеться так часто», «Я хочу побыть один». Последнее, конечно, оскорбительней всего.       Стах тянется за черновиком в верхний ящик стола, а там лотос... обжигает, пугает, напоминает.       — Ой, он тут? Это мне Тимоша сделал, — мать, похоже, гордится этим фактом.       Она тянется через весь стол и забирает бумажный цветок. Стах замирает с чувством, что его обобрали до нитки.       — Как он? Сходил к врачу?       Стах переводит взгляд на мать и пытается сдержаться, чтобы обошлось без «Положи на место».       — Не знаю. Он не говорил.       — А папе он тоже не сказал?       Стах усмехается. «Пап, меня парень отшил, представляешь? Давай к врачу». Стах почти сразу сникает: да не знает он, как Тим. Нормальный вроде… Бледный, тощий, грустный… Обычный.       — Плохо, когда дома нет мамы. Вы, мальчишки, такие самонадеянные: думаете, что здоровье — это навсегда, и не обращаете внимания, пока уж совсем не прихватит…       Стах вздыхает — на ее любимое обобщение. Пытается:       — Есть и другие: ждут, что заболит, — и можно от учебы сразу откосить…       — Это кто же?       О нет. Она ведь даже запишет. Стах осторожно уточняет:       — У нас в классе…       — Кто?       Да. Кто? Кто его тянул за язык?       — Есть пара ребят…       — Каких ребят, Аристаша?       Таких. Обычных. Не задротов типа Стаха.       — Мам, ну что за допрос?       — Что это еще за слова? «Допрос»… Может, надо поговорить с их родителями.       Ага, а еще тогда надо у Стаха на лбу написать: «Сдал всех и каждого». Ну, чтоб наверняка.       — Сами разберутся.       — Может, их родители даже не в курсе…       — Я не стукач. Тема закрыта.       Стах уже жалеет, что начал. Впрочем, когда он не жалел?..       — При чем здесь «стукач»?       — Все, мам. Я не скажу.       — Ты что-то от меня скрываешь?       — Есть смысл?       Она замирает и не знает, он нахамил ей или что…       — Это о чем еще?       — Ты все равно потом узнаешь.       — Мне не нравятся эти разговоры…       Взаимно. Но она уже начала — и заканчивать в ближайшие полчаса не планирует.

III

      Класс впустили в кабинет раньше времени — и учитель ушел. Архипова гоняет Васильчука с учебником наперевес: он сморозил о ком-то из девочек очередную пошлятину. Как староста и защитница всех сирых и убогих (если они женского рода или голодные котята с грустными глазами) она считает, что должна восстановить справедливость.       Стаха толкают уже пятый раз. В такие моменты он чмо обыкновенное с первой парты: ему вот это все не нравится. Он подставляет Васильчуку подножку — и бедняга летит.       Бабах.       Васильчук приподнимается и не понимает:       — Сакевич, ты не попутал?       — Попался! — торжествует Архипова и бьет лежачего по голове учебником. Налупив его всласть, она убирает выбившуюся из косы прядь за ухо и говорит Стаху неохотно, но вежливо: — Спасибо…       Стах усмехается:       — Не обращайся.       Он цокает: у него не льет чернил ручка, чтобы записать дату и «классную работу». Стах достает — подождите — специальный листок, чтобы расписать ее. Создает тучу. Уже решает — заниматься дальше своими скучными делами, как замечает: вышла туча. Стах добавляет ей молнию. Штрихует дождь. Ставит под него промокать человечка…       Все. Картинка сошлась.       Это Тимова туча: она ручная. Стах дарит Тиму поводок, а туче — ошейник. Добавляет туче собачью морду и хвост.       Довольный портретом, он вспоминает, что Тим тоже такой ерундой мается. Правда, не рисует, а пишет.       Сразу как-то лихорадочно реагирует сердце. Как будто бы в тему. На самом деле — не очень.       Стах, поддавшись сиюминутному, выводит вертикальную палку, чтобы начать крест Тимова имени. Но быстро зачеркивает, сминает листок и уносит в мусорное ведро.

IV

      Тим по-прежнему обитает в углу библиотеки. Он читает новую книгу и позволяет садиться рядом. Только не позволяет — прижиматься плечом, больше нет. В общее «Все в порядке» не укладываются частные детали.       Стах наблюдает, как Тим поживает. Наблюдает втихомолку, чтобы не спалиться. Тим поживает отстраненно. Непонятно чем. Непонятно о чем. И в целом о нем ничего непонятно настолько, насколько и в начале общения не было.       Тим — кот Шредингера версии Обалдеть-Десять-Тысяч. То ли в ящике скрывается кот, то ли не скрывается, то ли живой, то ли мертвый, то ли наплакал обиды, то ли не наплакал, то ли кот — пушкинский и сказочник, то ли вместо кота золотые цепи, то ли там, внутри ящика, большое необъятное Тимово Ничего.       С Тимом можно говорить о книгах, как прежде, и спрашивать его:       — Что читаешь?       Тим даже отвечает:       — «Большие надежды».       Стаху видится в «Больших надеждах» большой подвох.       — И о чем там?..       — Кажется, о том, о чем почти вся, если не вся, классическая литература…       — И о чем она?       — О глубоко несчастных людях, Арис.       — А я думал — о свободе, — усмехается.       — Если свобода — идея… Обычно все герои ходят в кандалах.       Стах серьезнеет. Ему кажется, что между ним и Тимом разрастается пропасть. Он не знает причины. Ничего не изменилось, и как будто изменилось все.       — Напишешь, как закончишь?       Тим отрывается от книги и поднимает на Стаха беглый вопросительный взгляд.       — Как записку?..       — Как мнение.       — Мое?..       Стах усмехается:       — Мне чужое неинтересно.       Тим ковыряет книгу, поддевая ногтем страницы.       — Мое, кажется, тоже чужое…       — Ты не чужой.       Тим тянет уголок губ:       — Иногда я думаю, что чужой. Как пришелец.       — Как в фильме? Смертоносный хищник?       — Боже, нет… — Тим без охоты улыбается и слабо хмурится. — Дурак.       Вот. Даже удалось его развеселить. Все в порядке. Может, только у Стаха — нет?

V

      Тим по-прежнему разрешает обедать с ним. Он принимает пирожные, слушает случайные забавные истории вроде той, в которой Стах подставил Васильчуку подножку. Тим не игнорирует, он дает короткие комментарии и чуть улыбается. Но так было и раньше.

VI

      В субботу Тим приходит заниматься физикой. Он много тупит, мало вникает. Не переспрашивает, если непонятно, хотя Стах говорил ему, если что, останавливать и задавать вопросы. Может, Тиму непонятно сразу все — и он стесняется. Может, Тим до практики убежден, что понимает. Может, Тим ведет себя вежливо и не говорит, что учитель из Стаха так себе. Но, в общем-то, так было и раньше.       Они идут после физики домой вместе. Тим прячет нос в воротник и ежится. Они прощаются на развилке почти что без слов. И под конец недели, в общем и целом, резюме такое: Тим поживает дальше. Почитывает книги, покусывает еду…       Стах тоже создает эту иллюзию порядка. Но Стах действительно притворяется: он не может есть, он не может читать, он не знает, как может Тим, потому что, черт побери, ему не лезет в горло ни кусок, ни строка. А Тим… в норме. Если он, конечно, не искусней делает вид, что ему такое — раз плюнуть.       Но Стах знает Тима, знает всяким — маленьким испуганным мальчиком, ледяным старшеклассником и обычным Тимом, у которого можно выудить улыбку… Так вот, это обычный Тим. Самый обычный, в хорошие спокойные дни.

VII

      Все воскресенье Стах делает вид, что готовится к олимпиаде. Но он, конечно, ни к чему не готовится. Он утешает себя тем, что остынет. Он остынет.       Только это ничего не изменит. Не того, что уже было. Теперь Стах в курсе, какой Тим. О чем он пишет своей арабской вязью в пухлых тетрадях, где вместо закладки — их записки и его, Стаха, имя. Или что у Тима вся комната в его моделях самолетов, а Ил под лампой, стоит нагретый желтым светом и заклеенный пластырями. Стах в курсе: этот желтый свет не гаснет по ночам.       Он много о чем в курсе — и обо всем пытается забыть.       У них все в порядке.       Это выбивает Стаха из колеи больше, чем все остальное.

VIII

      В понедельник Стах идет на олимпиаду — и мир, как видится, не падает. Только солнце не светит. Но… полярная ночь — Стах без претензий.

IX

      Во вторник, когда они занимаются физикой, Тим двигает книгу. В ней лежит записка. Стах хочет в ней найти ответ и читает, толком не сняв рюкзака.       Я понял, почему взрослые бывают несчастные, из тех, что похожи на злых, но на самом деле — несчастные, как Булгаков писал¹, у них, наверное, просто очень много „больших надежд‟… от них, кажется, и есть все отчаяние.       А книга о мальчике, который не хотел поддаваться тому, что люди принимают за взросление², и, несмотря ни на что, сохранил доброе сердце³.       Т.       Стах поднимает взгляд на Тима: тот не ждет, не наблюдает. Он складывает что-то из бумаги. Ловкие паучьи пальцы неторопливо ворочают листок и проглаживают сгибы.       Тим заканчивает и двигает Стаху журавлика.       Стах хочет улыбнуться, но только криво усмехается.       Он падает на стул, он закрывается от Тима рукой.       Ему бы надо вскочить с места и сбежать от всего, что между ними происходит, от всего, что происходит у него к Тиму — и от всего, что делает Тима таким, какой он есть.       Стах достает учебник по физике за десятый и открывает тетрадь.