Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Тим не приходит на обед в пятницу. Может, он в целом не пришел в гимназию, и у него после вчерашнего празднества отходняк. А может, он не пришел только к Стаху. Ни один из вариантов не утешает.       Стах ненавидит учебу, потому что разучился на нее отвлекаться. Он цокает и зажимает пальцами уставшие глаза. Сидит так, без движения, несколько минут до звонка.       — Сакевич?.. Ты хорошо себя чувствуешь? Что у тебя опять случилось? Такой мальчик — и без конца ходишь битый…       Он отнимает руку от лица и уставляется на учительницу. Усмехается ей. Похоже, видок у него в высшей степени жалкий.

II

      Два последних урока — физика. Соколов поглядывает на отрешенного Стаха вполовину заинтересованно, вполовину с иронией. Качнув головой, кривит губы в улыбке.       — Что за думы тяжкие в середине дня, Лофицкий?       Стах не может сообразить, что ответить. Уставляется… побитым псом, а марку все равно держит и тянет губы в улыбке. Актер из него сегодня не очень.       Соколов серьезнеет.       — Заходил вчера к Лаксину? Решили с валентинками?       — Вроде того.       — Это поэтому?.. у тебя все лицо раскрашено?       Стах усмехается:       — Нет, напоминание о братских узах.       Соколов заметно веселеет и собирается еще что-то спросить, но тут Архипова залетает за парту и пихает локтем. Стах оглядывает ее, как пропащую.       — Там друг твой. Смотрит на тебя. А ты слепой.       Стах поворачивает голову. Тим стоит в проеме, сцепив перед собой руки. Теряется, переступает с ноги на ногу.       Это как если бы он материализовался. Прямиком из мыслей.       Стах подрывается с места. Сразу попадает в чужое беспокойство. Тим, разглядев его лицо вблизи, делает такое выражение... как будто из них двоих получил он — и теперь ему больно.       — Это кто тебя?..       — Так Серега. А кто? — усмехается. — Заживет. Видел бы ты его рожу: у него фингал еще эффектней.       Тим не отвечает. И Стах смирнеет. Смотрит в ожидании: к нему, не к нему? Вроде к нему.       Тим хочет отойти от двери, отступает назад — и примагничивает, уводит за собой.       Соколов решает завязать со своим подопечным беседу:       — Лаксин, ты на уроки-то ходить планируешь?       Стах с Тимом застывают.       — На ваши?..       — Не могу разобрать: это оскорбление или комплимент? Или ты просто вылететь собрался со своим избирательным вкусом? На физкультуре появиться не хочешь? Для разнообразия. Хотя бы раз в четверть.       Тим теряется.       — Так наверное…       — И когда?       Стах усмехается. Шепчет в сторону:       — Когда одноклассники сойдут за адекватных. Или когда рак на горе свистнет. Это как посмотреть.       Тима опять отвлекает все, что может отвлечь, и между делом он замечает Архипову. Но только потому, что она активно машет ему рукой.       — Это она?..       Стах оборачивается. Видит: Архипова убирает прядь, не вошедшую в косу, за ухо, смущается. Две подружки встали рядом. И шепчутся, и хихикают. Стах без выражения комментирует:       — Че это с ними?..       Тим пожимает плечами. По нему видно: он не знает, что делать. На всякий случай, без особой уверенности, приподнимает руку в приветствии, вызывает приступ невнятного веселья и почему-то вздрагивает, как на резкий звук. Замирает скованно, сцепляет пальцы перед собой — и наконец отходит от злополучных дверей.       — Спасибо за ответ, Лаксин, — доносится из кабинета, — всегда не рад поболтать с тобой.

III

      Далеко не идут. Тим прижимается спиной к стене, Стах прислоняется плечом и в целом встает так, чтобы закрыть его со входа в коридор. Больше неосознанно, чем специально, но Тим заметно расслабляется и перестает вглядываться в мимо проходящих.       — Ну рассказывай, — помогает ему Стах.       Тим пытается — и размыкает губы. Ничего у него не выходит. Завис. Надолго. Кранты.       Все, что остается, — наблюдать за ним. А Тим в профиль очень даже. Не в профиль тоже. Стах сказал бы про себя, что помешался, только… он вот не один. И в какой-то степени ему обидно. Что не один. Он усмехается:       — Странное дело, Тиша, одноклассники к тебе цепляются, а девчонки западают. Может, это как-то связано?       Тим опускает взгляд. Голос у него, как обычно, — для посиделок в полной тишине: едва расслышать среди чужих разговоров. Стаху приходится чуть наклониться вперед.       — Мне кажется, они по приколу…       — Архипова-то по приколу? Кто угодно — не она. Она же с чувством юмора в контрах: все время попадаю под горячую руку.       Тим тянет уголок губ:       — Арис, почему тебя даже девушки бьют?..       Стах запрокидывает голову и хохочет. Потом немного серьезнеет.       — Я всех раздражаю просто. И тебя — больше прочих.       — Нет…       — По тебе не скажешь. Как ни заявляюсь, ты меня не пускаешь. Причем во всех смыслах.       Тим затихает и перестает улыбаться.       — Может, это страшно. Пускать… Ты потом… говоришь, что не по-настоящему.       Стах серьезнеет. Тим торопится исправить:       — Я не за этим пришел. Хотел сказать… — и зависает. Подумав, признается: — Если честно, я не знаю, что хотел сказать… Меня зацепило, что я в числе разочарованных. А я, может…       Тим снова зависает.       Стах учится терпению и считает про себя до двадцати одного.       Тим выдыхает скороговоркой, чуть слышно:       — А я, может, в числе очарованных. Настолько, чтобы пускать…       Вот он иногда такие вещи говорит… что сразу краснеют уши. Либо да здравствует жидкий азот, либо глотай кочергу. Третьего не дано.       Стах отбивается:       — Это еще сложнее. Когда человеком очаруешься, а он лажает. Неприятно.       — Арис, ты… — Тим впечатлен — и впечатлен по-плохому.       — Только забуду, что дурак, — и ты напомнишь, — Стах пробует — в юмор.       Тим в юмор — не очень.       Стах унимает деланое веселье и пытается объяснить:       — Я не знаю, как на тебя реагировать в такие моменты. Я вообще не знаю, что делать.       Тим не помогает. Он молчит. Вертит часы вокруг запястья. С усилием, до напряжения в пальцах. Наставит синяки… Стаху хочется коснуться, чтобы прекратить. Но ничего он не сделает: вокруг полно людей.       Может, проблема в этом. Как ни крути, надо скрывать и прятаться по углам. Только Стах такой жизни не хочет. Ни Тиму, ни себе.       Звенит звонок. Они не закончили. У них нарывает. До того, что Тим даже сам пришел сегодня, впервые — вот так, к кабинету. И он поднимает взгляд на Стаха. Тот решает, потому что кто-то должен что-то решать:       — Встретимся в библиотеке? Когда я закончу.       — Я, наверное, с тобой уйду…       — У тебя еще урок. И факультатив потом.       — Арис… — Тим просит его тоном.       — Можешь обижаться сколько тебе влезет, но я считаю: это не учеба, а способ выйти отсюда ни с чем.       И тут Стах Тима пробивает. Пробивает до того, что тот размыкает губы — и пару секунд режет пространство отчаянием. У него опять трагедия, а Стах в нее опять не врубается.       — Я уже ни с чем. А ты упорно отказываешься замечать…       — Я тебя замечаю. У меня иногда ощущение, Тиша, что я один замечаю. Не передать словами, как в эти моменты за тебя обидно.       В общем… Тим выдыхает оскорбленно:       — А…       Стах закипает в ту же секунду.       — Не начинай.       — Иди на урок, Арис.       — Я не говорю тебе того, что ты слышишь. Как это всегда полу-?..       — Ты опоздаешь.       Стах стискивает зубы и смотрит на Тима в упор, не отрывается, не двигается с места.       — Пообещай, что ты придешь. Прямо сейчас пообещай, чтобы я с ума не сходил на физике.       Тим теряется… У него влажно блестят глаза. Стах цокает. Просит, убеждает, вынуждает:       — Тиша.       — Я обещаю…       Стах всматривается в него еще несколько секунд. Удостоверившись в ответе, кивает. Он обходит Тима неохотно и сжимает его плечо на прощание. Вместо тысячи прикосновений, которых им не хватает… и получается холодно и неестественно. И получается снисходительно…

III

      Стах пробирается через поток мальчишек и девчонок в изумруде. Архипова с подружками, помедлив, отправляются за ним. Он сначала решает: им просто в ту же сторону.       Им в ту же сторону, а еще они периодически неумело скрываются.       Стах, недолго думая, поворачивает назад — спросить.       Они убегают.       В какой-то прострации Стах спускается на второй этаж, заходит в библиотеку. Спрашивает у Софьи одним кивком. Та склоняет голову, оценивая его вид — взвинченный и утомленный — из-под очков с алой оправой, и отвечает со вздохом:       — Да ждет тебя твоя физика… боже мой… Ты бы мне так оперативно шоколадки носил… Еще с прошлого года должен.

IV

      Тим сидит, забившись в угол, обнимает книгу. И кажется, что спит. Стах наклоняется к нему и легонько тормошит.       Ноль реакции. Точно в отключке.       Стах зовет его шепотом. Тим вздрагивает. Пытается разлепить ресницы. Промаргивается и болезненно щурится на свет.       Стах не понимает:       — Ты же не можешь не дома…       — Да, я… — Тим как будто забыл, где находится, и оглядывается. — Я и дома не сплю…       — Что? Почему?..       Стах пытается всмотреться в него, пока он приходит в себя. Тим спрашивает, прочищая горло со сна:       — А сколько времени?.. Ты закончил?..       И наконец-то Стах замечает. Какие у него глаза воспаленные, какие под ними тени. Замечает, что заострились высокие скулы, замечает, насколько лицо потеряло свое детское обаяние мягких черт.       Что-то ломается в этот момент. Что-то вроде опоры, убежденности. Стах спускается к Тиму, садится рядом. У него ноет внутри, как будто ему передалось. А может — не передавалось, может, было до этого, но — свое. Он спрашивает полушепотом:       — Хочешь — посидим немного?..       Тим уставляется потерянно. Молчит несколько секунд. Не понимает, в чем дело.       — У твоей мамы истерика не случится?       — Двадцать девятого второй региональный этап: я как-нибудь выкручусь.       — А… У тебя олимпиада? Ты не говорил…       Почему они вообще несут этот будничный бред, как будто ничего не происходит?       Стах усмехается с досадой. Ему кажется, что он находится за бестолковым кадром и смотрит на бестолкового себя, произносящего бестолковое:       — Обычное дело…       — В понедельник вроде была?..       Да, дурацкая олимпиада. Дурацкая учеба. Дурацкая жизнь, как будто все, что между ними, — не важно.       Но Стах продолжает, поддерживает игру:       — Рассказать тебе, что там в заданиях? Сразу уснешь…       — Арис, — морщится Тим, — я не люблю всякие ужасы…       Стах усмехается. Выходит отрешенно и расстроенно. Потом он чуть унимает веселье.       Он все ждет, когда Тим снова положит голову на плечо. Чтобы как раньше. Только Тим наоборот отодвигается на расстояние. Да, небольшое. Но ощутимое. Он подтягивает к себе рюкзак, мучает пальцами собачку.       Стах сидит еще какое-то время. Потом сдается, вздыхает, говорит, как будто ему такое — раз плюнуть:       — Иди сюда, Котофей. Так и быть: сойду за подушку. Раз тебе дома не спится.       Тим уставляется. Сегодня его глаза кажутся больше синими, чем серыми. Промозглыми и уставшими. Он не реагирует на предложение, тупит. Вот любит он так делать, чтобы все, что казалось хорошей идеей, в мгновенье становилось плохой...       Но Стах уже ее выдал, эту поганую идею. И он приглашает кивком. Тим, еще помедлив, еще обдумав, наконец поддается.       Как ни странно, поддается — охотно. Он избавляется от щита-рюкзака, поворачивается к Стаху всем корпусом, подтягивает острые коленки.       Надо же: почти свернулся клубочком под боком. Стах застывает и едва касается его спины пальцами. И тут он осознает…       Вот черт.       Господи, о чем он попросил?..       Он бодрится, уличает:       — Котофей, вот ты такой котофей…       Тим жмется, опускает ниже голову. Выдыхает медленно и тихо. Так… Ладно, это ничего. Стах расслабляет руку и позволяет себе…       Вот теперь он почти обнимает.       Проходит первая волна паники от близости, перестает катастрофически сбоить пульс — и вроде как становится получше. Ну… получше, чем без Тима. Хотя…       Стах прикрывает глаза и прижимается затылком к стене. Пытается выяснить у самого себя, какого черта вытворяет. Ему показалось: так будет правильно. И кажется до сих пор.       «Правильно».       Когда кажется, надо креститься, но Стах думает: его тогда молния поразит на месте. И старается лишний раз не дышать.       Он почти уверен, что слышал гипнотическое шипение над самым ухом. Оно было таким тихим, чтобы он непростительно близко склонился ему навстречу.