Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Стах еще не определился, как вести себя с матерью, поэтому никак себя с ней не ведет. Выполняет обычную утреннюю рутину. А когда ему запрещают тренировку, он просто одевается. Хотя мать пытается втянуть его обратно в ссору и в квартиру.       Он будет решать с ней потом. Не сейчас. Хватит.

II

      Стах обычно приходит пораньше. Наблюдает, как подтягиваются однокашники. Если первым уроком физика, — пробки или метели, — Соколов уже в кабинете, во сколько бы Стах ни пришел. Опоздун не может зайти без объяснений и язвительных подколок.       Но, когда речь идет о русском языке, учительница где-то пропадает сама — и на десять минут, и на пол-урока, и потом еще, конечно же, придется отрабатывать дома, она ведь совмещает, у нее и так полно дел.       И потому, как Стах ничем не занят (если исключить тщетные попытки игнорировать треп Антоши), он замечает, что Архипова тихая. Перед звонком подружки набросились на нее с вопросами. После звонка — принялись утешать и обнимать. Она осторожно им улыбается и ничего не отвечает.       Если честно, Стаху жаль, что у нее так вышло с Тимом. У Архиповой полно своих тараканов, но в принципе она не злая, не какая-то ужасная. Да и шла вроде с желанием найти подход. К тому же… Тим умеет отшивать…       Стах встречается с ней взглядом — и отворачивается. Хотя она смотрит на него выжидающе. Он спрашивает у нее кивком. Она прячет глаза.

II

      Класс пускают в кабинет, усаживают на свои места, дают задания. Учительница снова уходит. Стах терпеть не может русский язык. И Архипову за то, что она никак не перестанет. Стах почти уверен, что принимает активное участие в диалоге, но никак не может понять, о чем диалог. Он предпочитает что-то более конкретное. Слова, действия. А вот это все немое — больше про Тима, чем про него.       Архипова задумчивая. Когда она задумчивая, она грызет ручку. Стах сразу прикидывает, сколько раз та валялась по полу. Когда неврозы матери перерастают в истерию у него в голове, он опускает руку Архиповой вниз — и снова может спокойно заниматься. В общем-то, за несколько учебных лет это — своего рода привычка.       Архипова застывает. Как будто Стах раньше никогда ее не касался. Она почему-то считает, что его жест — приглашение к ее немому диалогу и опять уставляется. Стах снова интересуется у нее кивком. Она снова не отзывается.       — Хочешь что-то спросить — спроси. У тебя пять секунд, чтобы решиться. Четыре.       — Ты знал?       — О чем?       Архипова молчит. Стах помогает, как может:       — Три.       — О твоем друге…       — Что — знал?       Архипова пытается убрать с лица непослушные пряди, забирая их рукой назад. Волосы теперь забавно топорщатся — вверх и в стороны. Вид у нее измученный, глаза покрасневшие, как будто ночью она плакала больше, чем спала.       — Так смешно… — по ней не скажешь. — Я должна была догадаться. А я не поняла. Даже, помню, как-то у него спросила, для тебя он складывает самолеты или нет…       У Стаха внезапно и стремительно начинается глобальное похолодание. С паутиной трещин — по хрупкому миру, до которого не успела добраться мать.       — Кошмар, как стыдно, — Архипова вытирает лицо пальцами, хотя оно сухое. — Девочки сегодня спрашивают, как вечер, пришел ли Тим. А я не знаю, что им отвечать. Потому что вечер был унизительный, а под конец парень, который мне нравится, сказал, что он не парень, а пидор… Замечательно. Влюбилась…       Теперь ей и правда смешно — до болезненного надрыва.       А Стах замирает — с этим знанием, как с чем-то, что получило в его жизни очередное имя — и обрело кровь и плоть. Больше не выйдет делать вид, что Тим какой-то… или что у них все сложнее.       Стах чувствует, как кислород вытягивается из кабинета — и стены начинают сжиматься.       Архипова вдруг смотрит на него — и ей становится все веселее, но веселье у нее паршивое и безнадежное.       — Не знал? То есть не я одна такая, да? Это утешает…       Стаха — нет.       — Если твои родители?..       — Замолчи.       У нее мечты развалились. Она пришла, подожгла его бумажный домик — и спрашивает: «А хочешь я тебе еще что-нибудь разнесу?»       — Я не хотела…       Стах усмехается. У него мать тоже много чего не хочет — и поэтому, видимо, переступает через себя — и назло, вопреки.       — Я только тебе сказала…       Еще бы сразу всему классу. Стах бы тогда удушил ее собственными руками. Просто за то, что она есть, и за то, что мать в ее возрасте, наверное, была такой же, а уже потом и в последнюю очередь — за Тима.       — В любом случае… я считаю, что ты должен знать. Если будешь с ним дальше дружить…       «Если».       Стах ставит локоть на раскрытый учебник, проводит рукой по лицу, и «стирает» все, что Тим «написал».

III

      Стах медлит возвращаться в класс. Умывается уже третий раз. Стоит, упираясь о бортики раковины руками. Думает, что сегодня пропустит обед в северном крыле. Думает, что завтра тоже.       Возвращается обратно. Хочет найти в себе признаки отвращения и злости. Находит только чувство утраты.       — Рыжик, зайчик, постой-постой. Куда ты спешишь? Иди ко мне. Ну иди-иди. Не кусайся.       Стах узнает Маришку по голосу. Она, оказывается, при свете дня вполне себе девушка-старшеклассница, и губы у нее обычного розового цвета, и волосы убраны в мудреную прическу. Правда, без челки видно, что в брови у нее колечко.       Она сидит на подоконнике, подзывает Стаха и тут же привлекает его, поворачивает спиной к себе, обнимает за шею. От нее пахнет сладкими дешевыми духами, табаком и мятной жвачкой. Она чавкает Стаху на ухо, шепчет:       — Давай смотреть, как Колясик будет заманивать девочку Тима.       — Что?..       — Это его действие. Он должен девочку прилюдно засосать. Мне интересно, он оборзеет или запарится.       Стах отыскивает добермана взглядом в изумрудной ученической толпе. И одного не понимает:       — Нафига?       — Ну как «нафига»? — удивляется Маришка. — Была девочка Тима — стала девочка Шумгина. Презабавно же!       Стах серьезнеет и говорит:       — Она и так…       — А он, короче, еще, — продолжает Маришка о своем, — говорит мне: «Да нет, не она». А я говорю: «Да она-она, только без хэллоуиновского грима. Сейчас вены начнет вскрывать — сразу узнаешь!»       Стах наблюдает, как к Архиповой подходит Коля.       — Ой, блин, говорит!..       Маришка толкает Стаха в спину, спрыгивает на пол — на высокие каблуки. Тут становится понятно, что юбка у нее вдвое короче положенного и с цепочками на бедре — и все это дело подпрыгивает в такт ее пружинистому шагу, когда она ведет Стаха за собой, схватив его за руку.

IV

      Коля вещает что-то о том, что по уши в дерьме. Вернее, влюблен. Но, судя по его актерскому умению, первое все-таки ближе к действительности. Маришка толкает в сторону Антошу, чтобы привалиться к очередному подоконнику и занять место в первых рядах.       Антоша смотрит на нее. Смотрит, как она взяла Стаха под руку. Смотрит на Стаха. Обходит пару. Спрашивает безыскусным шепотом:       — Знаешь, что Архипова сказала?       Все. Кислорода во всем мире не хватит, чтобы Стаха после такого — откачать.       — Что? — Маришка так вовремя — и вся вникает, спасибо — Антоше, спасибо — Архиповой, спасибо им всем, глубокий поклон.       — Она, вообще-то, своим подружкам, но они сидели у меня за спиной…       Стах прикрывывает глаза. Вот бы выключить свет. Вот бы выключить день. Вот бы выключить этих поганых людей. Нажать на кнопку — и остановить крушение. Можно еще выключить Стаха — и лучше не включать до того, как будет выполнена его просьба в записке: «Отправить посылкой по адресу…» — и дальше квартира бабушки с дедушкой в Питере.       — Ну давай, не томи! — просит Маришка.       — А ты кто?       — Девочка рыжика.       Маришка целует Стаха в щеку — и возвращает в еще один идиотский эпизод его идиотской жизни. Антоша поражен — и не может ей отвечать.       — Ну скорей! Рассказывай уже! Я вся горю от нетерпения.       Антошу впечатляет, что она горит. Он смотрит на Стаха, словно ждет подтверждения.       Но Стах наблюдает, как на заднем плане Коля ловит Архипову, а она прячется за подружками и визжит, если он пытается ее тронуть.       Стах ненавидит всех и каждого в отдельности: за шум, за суету, за то, что они сводят его с ума. Он приходит в себя, он выбирается из Маришкиной хватки, он говорит Антоше утомленно, с расстановкой:       — Я бы поменьше слушал Архипову, что бы она там ни придумала. И женщин — в принципе. Она, — указывает на Маришку, — не моя девушка. Я с ней виделся один раз в жизни.       — Рыжик, ну что ты портишь мне веселье?.. Куда?!       Маришка ловит Стаха, но тот уже подошел к доберману. Она пытается закрыть Стаху рот ладонью, а он уворачивается, ловит ее за руки и говорит:       — Вечеринка закончилась. Игра аннулирована. Не додумался? Или что? Гонять младшеклассниц нравится?       Коля перестает улыбаться и «гонять младшеклассниц». Маришка уставляется на Стаха, как на врага народа. Он спешит покинуть сцену, вернее — коридор, и спрятаться где-нибудь в тишине. Взять паузу. Перестать думать о Тиме…

V

      Но он думает. Он думает о Тиме все уроки. Он пытается примириться с мыслью, загнанной Архиповой в подкорку, как заржавевший гвоздь. Она пульсирует болью, она гноится внутри, воспаленная и запрещенная.       Когда после уроков, едва звенит звонок, Коля заходит в кабинет и пытается выдрать в окружающий мир, Стах слышит его, словно издалека.       — Есть дело.       Стах не реагирует. У Коли может быть только одно дело — и оно касается Тима. Все всегда касается Тима. С тех пор, как он появился, не осталось ничего, с чем бы он не был связан.       Стах не задает вопросов. Он выходит в коридор. Коля шарится в рюкзаке, перекинув его вперед. Вынимает переломанные очки. На треснувших стеклах написано корректором «RIP».       — Что это?..       — Могильные шуточки. Привет из наших Бермудов. Твой дружок мимо проходил — неудачно. «Потерял». Это предупреждение. Посоветуй ему использовать мозги. И ноги.       Коля отдает очки и уходит. Стах потерянно вертит их в руках. Повышает голос вдогонку:       — Что за прикол?..       Коля оборачивается и бросает уже в пути:       — Это не прикол, Сакевич. Твой дружок теперь в черном списке десятого «Б».       Стах следит за тем, как удаляется Коля.       На Антошу он наехал за дело, это понятно. Непонятно, что Тима все-таки не будет. Совсем…       Стах ловит в фокус Антошу: он спешит домой в общей толпе. Выставляет вперед руку с той целью, с какой опускают шлагбаум. Отдает ему очки. Собирается уйти. Антоша начинает перед ним объясняться, пытается сказать, что очки выбросил, а чего с ними сделали дальше — тупая шутка. Стах резко тормозит. Хватает его за воротник, вжимает в стену. Произносит ровно:       — Ты как считаешь: я умный или не очень?       — Что?.. Я не считаю, что…       — Вот и славно. Лапшу на уши мне не вешай. А то чувствую себя идиотом среди идиотов.       Стах толкает Антошу в стену и возвращается к мыслям о Тиме. Пока их не перекрывают мысли о матери.       Господи, этой фигне когда-нибудь наступит конец? Может, вместе с Тимом… Без Тима хреновое все хреново встает на свои хреновые места.

VI

      Стах день за днем учится делать вид, как будто ничего в жизни не происходит. Так, чтобы и самому верить. Отодвигая, игнорируя, блокируя — мысли и чувства. Себя. Иногда кажется, что сегодня получается лучше, чем вчера.       Родителям не объяснишь, отчего болит. Мать вон снова на своей волне истерии — и Стах в принципе опасается с ней говорить. И он молчит. Не дает ей повода, шанса найти повод — сорваться. Он ведет себя, как обычно. Делает уроки. Со всеми ужинает. Сидит допоздна за письменным столом. Умывается. Ложится спать.       И когда ложится, он позволяет себе прекратить этот паршивый спектакль. Сжать руками подушку. Раскрыть рот, чтобы попытаться вытолкнуть из горла не воздух и не крик, но ком, застрявший в нем. Потом он смеется. Над собой. Ресницы намокают, но сил на слезы нет.       Тим говорит: «Дурак». Тим говорит: «Арис, мне не нравятся девушки». Тим говорит: «Ты знаешь, что мне нравишься, и все равно…»       Стах не разрешает себе признать: «Я не дурак, я делаю вид». Стах не разрешает себе признать: «Тиш, мне, походу, не нравятся девушки». Стах не разрешает, нет, ни в коем случае, он не позволяет себе признать: «Ты мне нравишься, тоже, знаешь — и все равно…»