Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Мать суетится с утра. Иногда Стаху кажется: ей это очень нравится — создавать шум, особенно в больницах, контролировать и, конечно, скандалить. Словно она питается чужими нервными клетками.       Звонок в дверь раздается как-то слишком рано — еще в семь. Но радует уже то, что раздается… Хотя толпиться в коридоре, когда отец с Серегой собираются — на работу и учебу, так себе, конечно…       Серега цепляет Стаха:       — Ну че, бездельник? По больничке соскучился? Твой друг такой же бесхребетный, походу, если согласился.       Стах прислоняется к стене, скрестив на груди руки, и просто ждет, когда часть семейства соберется и свалит, а Тим — зайдет.       Тим, к сожалению, заходит раньше. Замирает перед порогом потерянно — и не решается зайти. Стах кивает ему, мол, давай. Тим делает шаг, здоровается и тут же сцепляет руки перед собой, и опускает голову. Хреново. Нет, серьезно, потому что отец наблюдает, как человек держится в обществе.       Мать выходит навстречу с широкой улыбкой.       — Ты чего еще в семь? Тоже ранняя пташка, Тимоша? Как настрой?       Настрой Тима где-то под плинтусом. Он чуть слышно произносит:       — Мне к восьми.       «Может, я тихо уйду, вы тихо не войдете, а потом выяснится, что я забыл сказать, что мне к восьми?..»       Это был твой план, Тим?       А если бы Стах не спросил?       — А чего ты раньше не сказал? Надо уже тогда собираться. Я почему-то думала, что в девять.       Мать смотрит на Стаха. У того плохое предчувствие. И он заранее просит Тима взглядом не творить херни. Умоляет.       Тим старается не смотреть на него. Потому что творит херню:       — Я иду один.       Мать замирает и перестает улыбаться. А потом совершенно искренно не понимает:       — Как же ты пойдешь один? А что, если врачам нужно будет поговорить с кем-то взрослым? Если твой папа не может, а больше никого нет…       Тим поднимает на нее взгляд. Смотрит заболевшими, выплаканными за ночь глазами. Он говорит:       — Я зашел пораньше, чтобы предупредить.       Она молчит. Молчит отец. Молчит Серега. Все смотрят на Тима. У Стаха ощущение, что Тим воткнул нож ему в спину. Он просто… все рушится, все разваливается. Стах лишается Тима. И как друга, и вообще.       — И ты вот так в последний момент?.. — мать ненавидит, когда человек так поступает.       — Вы меня тоже перед фактом поставили…       Мать чуть не задыхается от возмущения:       — То есть вот так, да? Я предлагаю тебе помощь, протягиваю руку…       Стах отступает на шаг… и прикрывает глаза. У него сыпется пол под ногами. Он не знает, как это остановить.       — А я говорила тебе, Лева, я тебе говорила, что этот мальчик плохо влияет на нашего сына, что он начал отбиваться от рук…       Серега шумно выдыхает, как будто его доконало. А потом заявляет отцу:       — Если из ее нагулянного отпрыска не выйдет ничего толкового, ты сделал все, что мог.       Но отец не одобряет и цедит:       — Поговори мне.       Нашел — когда… При чужом человеке. И отец хватает Серегу, а тот опять не хочет отвечать за свое дурацкое мнение. Не хочет — и вырывается. И потому, что вырывается, сейчас получит по роже.       Мать кричит:       — Лева, перестаньте! Перестаньте сейчас же!..       Она пытается вмешаться. Отец ее отталкивает.       — Не лезь в воспитание моего старшего сына, это тебя не касается.       Отец как обычно. Толком — ни за что. Серега опять отхватит, а потом будет смотреть волком и скалить зубы, и огрызаться. И Стах втискивается между ними раньше, чем отец бьет. И огребает, соответственно, за брата. И валится — назад, на него.       Это был акт самоубийства, не иначе. Только не под поезд, а под кулак.       Серега не понимает. Секунды две. Потом отталкивает Стаха, как если бы тот его перепачкал. И вдруг злится:       — С хера ли ты заступаешься?!       А сам-то. Не заступился?..       Серега бесится, спешит.       — Куда ты пошел? Сергей.       Когда он уходит, никто не может остановить его. Даже отец. Конечно, потом он либо выдаст по первое число, либо вычеркнет из пространства на какое-то время. Но сейчас он не может остановить. А Стах не бежит. Он не бежит без разрешения. Не соглашается на последствия. На что же он соглашается?..       Тим вжимается в дверь. Пялится на Стаха. И тот усмехается. Грустно. И ему жаль, что почти — прощаясь.       Серега хватает виновника происшествий за шиворот и выталкивает из квартиры:       — Ты выметаешься первым.       — Аристарх, — хуже, когда у отца голос спокойный, чем когда возмущенный. Он чеканит слова: — Куда ты влез?       Стах не знает, куда влез. Зачем. Как вылезти. Он не реагирует. Даже на то, что брат выволок Тима.       — Забыл порядки этого дома? Ты наказан.       Да. Так его в жизни еще никто не наказывал…

II

      Стах отслеживает, как мать сминает и выбрасывает лотос, который сложил ей Тим. Отслеживает уже без чувств, сминая следом «бумажные» планы: он больше никогда не сможет доказать ей, что Тим — ничего. Может, даже не придется. И он пытается с этой мыслью свыкнуться, бредет к себе в комнату.       Мать отправляется за ним.       — И как это понимать, Аристарх?       — Как обычно: как хочешь.       — Я сразу тебе…       Стах оборачивается — еще в коридоре.       — А чего ты ожидала от него? Что он кивнет и согласится?       — Это потому, что нет привычки к семье. Пришел со своей политикой в чужой дом, когда все уже решено…       — Нет, мам, — Стах отвечает ей ровно, но только потому, что у него нет сил — еще и на нее. — Нет. В чужой дом со своей политикой пришла ты.       — Что я сделала, Стах? Повтори.       — Что ты — делаешь. Разрушаешь мою жизнь, — произносит, потому что уже нечего терять. И повторяет, специально для нее, падая вниз по слогам: — Раз-ру-ша-ешь.       Воцаряется тишина. Стоит звон. Отрезая все внешние звуки. У матери такое лицо, словно ее задело ударной волной. Волной внутри Стаха.       Она спрашивает чуть не шепотом:       — Что же ты такое говоришь?..       Стах даже рад. Что ему пусто. Он бы, наверное, разорался. В другой раз, при других обстоятельствах. Спровоцировал бы деда. Дед бьет реже, но куда больнее, чем отец. И обычно — за скандалы. Потому что «сволочь малолетняя» не должна повышать голос на родителей.       Стах уходит в свою комнату. Садится за стол. Открывает учебники — отвлекаться. Он пытается.       Голос матери нарастает, становится надрывней. Она еще долго, упрямо, изо всех сил старается достучаться, старается донести свои нервные догадки о Тиме, о том, как эта дружба негативно влияет и дальше, дальше, дальше по списку. Стах держится. Каким-то неимоверным усилием воли — в тотальном отсутствии, в тотальном неосознании того, что произошло.       И просто ждет. Когда она уйдет.       И когда чудо все-таки свершается, он наконец-то разрешает себе. Он разрешает себе осознать. Тим все расхерачил вдребезги. Послал планы, послал Стаха со всей его семьей, со всеми его «не могу». Отрезал. Сказал: «Я иду один». В больницу и в целом.       Плывут буквы и формулы. Стах зажмуривается, сжимает голову руками, словно пытаясь еще больше уплотнить сгусток мыслей и чувств, роняет кляксы — на печатный текст. Сколько лет уже не приходилось?..

III

      Стах всматривается в темноту. Уже часа три. Он не может уснуть. Сегодня вечером отец сказал, что мать не права насчет Тима. В том плане, что ей не надо было идти с ним в больницу, у него и свои родители есть. А насчет того, как протест Тима повлиял на Стаха, он, конечно же, согласился.       Стах наказан не за Тима. А за то, что влез в разборки отца с Серегой. Он больше не видит в этом смысла. Наверное, если бы не его идиотский характер, а воспитание… Соколов ошибся. Муштра помогает выживать, а за характер Стах огребает.       А самое забавное: он правда на что-то надеялся. Уже напредставлял, что будет с Тимом сидеть, когда ему поставят капельницу: держать его за руку, рассказывать байки, отвлекать от мыслей о крови. Навещать его с пирожными и фруктами. Или хотя бы после больницы, дома. Каждый вечер. Ему казалось, что оттает мать, вспомнит, за что ей нравился Тим, и поймет, что с ним безопасно.       С Тимом небезопасно. Об этом говорил еще Антоша…       Стах усмехается.       Першит в горле, болит в груди. Горит тело. Словно отвергает саму идею оставаться без Тима.

IV

      Открывается входная дверь. Это, наверное, Серега? Он всегда очень поздно возвращается после ссор… Стах слышит по неудачным попыткам раздеться и брани, что, судя по всему, он датый. Здорово. Сейчас перебудит две квартиры — и еще огребет.       Серега долго таскается. Потом еще заходит в кухню, не в свою, где хлопает дверцей холодильника. Потом его шаги подозрительно приближаются. Он заглядывает. Шепчет:       — Эй, идиот недобитый, спишь?       — Добитый.       — Лови, фигли.       Серега бросает в него льдом. Стах понимает, когда нащупывает пакет, и вдруг оживает, и приходит в себя:       — Ты совсем пропащий? Нахрена мне лед?       Стах цокает. Поднимается с кровати. Идет за ним. Потому что все равно придется лед класть в морозилку. И заливать обратно воду в ячейки: вряд ли Серега догадался, с его-то мозгами пропитыми. А еще…       — Что Тим сказал? Когда вы вышли.       Серега чуть не сносит одну из картин в коридоре. Стах удерживает ее и шипит:       — Осторожно.       Серега плетется дальше. Стах повторяет снова:       — Что он сказал?       Серега замирает. Оборачивается. Всматривается в Стаха в полной темноте.       — А нахер пойти не хочешь?       — Что он сказал?       Серега цокает. Хватает Стаха за футболку. Тот закрывает глаза и ждет удара, но не получает. Серега отпихивает его от себя. Произносит:       — Ничего. Говорил я. Что он прав. И что может засунуть свою правоту себе в задницу. Не в этом доме. Нашел ты, конечно, себе друга…       Стах застывает с мыслью, что нашел. И потерял.       Серега уходит к себе. А он стоит. Так и стоит — с закрытыми глазами. И ждет, когда перестанет быть — настолько больно.       Не перестает.