Ретроспектива падения. Наследие Евы

I

      Стах весь май после уроков сидит в зале для отчетности с физикой наедине. Хотя бы потому, что разрываться между ней и матерью — такое себе удовольствие.       Иногда врывается в покой Софья. Как сейчас. Она встает над душой, смотрит на него укоризненно.       — Ходите оба ко мне грустные, плачете, книги сыреют…       Стах поднимает на нее взгляд. Не помнит, когда в последний раз Тим бывал в библиотеке. Он уже хочет спросить, но Софья, подкравшись, забирает его записку. Стах подрывается следом, громыхая стулом. Она выставляет на него указательный палец, как шпагу.       — Отдам адресату.       — Не смейте.       — Что там, любовное послание? — и заглядывает краем глаза, отбегая. — Что это, стихи?..       — Верните. Что вы, как девочка?!       — Я и есть девочка, — говорит ему уверенно, читает — вслух, бегает от него между столов и стульев.       Слюной тоски исходит сердце,       Мне на корме не до утех       Грохочут котелки и дверцы,       Слюной тоски исходит сердце       Под градом шуток, полных перца,       Под гогот и всеобщий смех.       — Это же Рембо!       — Верните, — Стах почти рычит.       — А. Наша физика. Дождались-дождались! Здравствуйте.       Стах вздрагивает и оборачивается. Тим рассеянно за ними наблюдает, замерев в проходе. Софья довольно улыбается, подходит, записку «отдает адресату».       Она специально, что ли, затеяла?.. Кого спрашивать, за что? Если люди, которые все это творят, даже не слышат вопроса.       Стах не собирается участвовать в чужом спектакле. Смотрит на Тима с сожалением, как на того, кто, в общем-то, тоже не должен и, наверное, не планировал. Собирает рюкзак и выходит.

II

      Тим спускается, когда Стах уже застегивает куртку. Давно так не обжигало его присутствие. Чтобы все сбоило и хотелось в истерику.       — Арис?..       Стах сглатывает ком и оборачивается.       Тим протягивает записку и сцепляет руки в замок.       — Я не читал. Если вдруг… что-то…       — Там ничего такого… только нытье из-за физики… Думал: выйдет забавно, но вышло — как всегда, — усмехается, выходит так себе.       Они застывают посреди пустого холла. Стах держит паршивый листок. Не знает, что испытывает. Не знает, чего не испытывает.       — Она сказала, что ты ждешь… каждый день…       Стах опускает вниз голову, прячет записку в карман.       — Я жду. Каждый день.       Тим молчит. Стах решается поднять на него взгляд. Тим выглядит болезненным и грустным.       — Ты не… — Тим теряется. Спрашивает тише: — Может…       Стах тормозит. Кивает. Он знает, что Тим просит остаться. Тим отступает на шаг. И с опозданием опоминается, что нужно отдать номерок и получить вещи. Ему неловко. Стаху тоже. Тим, помедлив и помявшись, уходит к гардеробу.

III

      Стах садится рядом на скамейку. Наблюдает, как Тим продевает шнурки, перекрещивает — узором, мудрено, завязывает в бант и засовывает внутрь так, что и не заметить, где они кончаются, куда уходят. Лучше бы не помнить причины… Он сглатывает и отворачивается.       Потом Тим мучается с молнией. Она расходится. Напоминает о чем-то уже не стыдном — приятном. Стах осторожно улыбается:       — Застегни на клепки…       — Там ветер… — сопротивляется Тим.       — Дай-ка.       Стах тянет к нему руку. Тим тушуется несколько секунд. Но все-таки делает шаг ближе. Позволяет ему самому попробовать.       Стах долго водит собачку туда-сюда, пока наконец не поднимает медленно — с целой молнией, пока не поднимается за ней сам, чтобы застегнуть полностью. Тим задирает голову, шарит взглядом по потолку и стенам. Стаху сносит пульс. Он застегивает верхнюю клепку, нарочно задевая его подбородок пальцами. Говорит полушепотом:       — Готово.       Тим пятится, щелкает клепками. Забирает рюкзак. Прячет руки в карманы куртки, прячет нос за воротник. Стах идет следом, кусает губы в попытке усмирить улыбку.       Они выбираются на улицу. Молча идут. Стаху хочется держать Тима за руку. Как маленького. Или как своего.       Тим первым нарушает тишину:       — А что там с физикой?       Стах не ожидал и несколько секунд ответственно тупит. С такой большой-пребольшой надеждой.       — Да там… Соколов дал мне в четверг огромную стопку заданий. И когда я говорю «огромную», я имею в виду огромную. Толщиной в четыре тома «Войны и мира». И назначил срок — до понедельника. А добрая часть — даже не школьная программа. Но шутка не в этом. Я с половиной не справился, прихожу в понедельник, а он говорит: «Задача-то невыполнимая». Но за каждое нерешенное задание награждает меня двойкой. Мне нужно исправить двести семьдесят три. Если хотя бы одна останется — будет лебедь за четверть. Меня на порог не пустят даже с одной четверкой. Сижу в библиотеке пятый день и думаю: с кем бы вместе посмеяться, чтобы не рыдать в одиночестве? — усмехается. — Вот и написал…       — За что тебя?.. — не понимает.       — За плохое настроение, наверное. Дал мне… цель на остаток учебного года. Я от философии Соколова тащился, как только в седьмом он первый урок у нас провел… Не думал, что напорюсь, — усмехается.       — Арис…       — Да, Котофей?       — Он мне тоже выдал стопку. Только за прогулы.       Несколько секунд они друг на друга смотрят. Стах усмехается:       — Это похоже на заговор?       — Что?..       — Не знаю. Софья еще.       — А… нет. Она, кажется, просто чокнутая…       Стах запрокидывает голову и смеется в голос.       — Соколов тоже… — Тим не в восторге. — Заставляет меня сидеть с ним, пока сам не закончит. Как будто ничего нет, кроме его физики… Я уже физику ненавижу, Арис, только ты не обижайся…       — Последнюю неделю я тоже ненавижу физику, — усмехается. — Мне даже решения снятся. Это кранты.       — Ты как Менделеев… — впечатляется.       — Только без открытий.       — Погоди еще неделю в таком ритме…       Стах смотрит на Тима — и улыбается ему, и понимает, что чертовски соскучился. Тот отводит взгляд и прячется за черными ресницами. Стах серьезнеет:       — Как ты?       — Так… — пожимает плечами. — Никак.       Стах кивает и совсем перестает улыбаться.       — А ты?       — Не знаю… У меня нет времени разбираться, как я. Только я не считаю, что это плохо. Может, даже лучше. Когда нет времени думать.       — Может… У меня так не выходит.       — Это, наверное, от восприятия зависит. Просто я обычно на что-то внешнее переключаюсь, а ты как-то… больше в себя уходишь.       Тим соглашается.       Они доходят до развилки. Тим замирает и смотрит на Стаха. В ожидании чего-то. И тот — так же. Между ними зависает все, что накопилось за недели молчания, все, что поднялось в ссоры и еще не успело осесть, все, о чем надо было бы сказать — и о чем совсем не говорится.       Стах не выдерживает первым. Он поджимает губы в улыбке, поднимает ладонь — и прощается жестом. Тим, помедлив, потерянно кивает… и они расходятся.       По дороге, когда потихоньку отпускает, когда Стах перестает улыбаться на реплики, прокручивая их в голове, его накрывает новой волной нехватки Тима, более сильной, чем до разговора.

IV

      Стах изнемогает в зале для отчетности шесть дней в неделю. Изнемогает дома. Изнемогает в перемены. От физики уже воротит. Он не получает удовольствия. Просто вычеркивает одно задание за другим.       Он действительно собирается все решить. Даже то, чего нет в школьной программе. Обложился учебниками — и напряженно вчитывается в них, делая перевод с вузовского на родной русский. Если что-то совсем не дается, оставляет. Из подсознания решение приходит само, позже, в самый неудобный для этого момент. И это не похоже на творческий порыв, скорее — на приступ тошноты. Главное — успеть донести добро до бумаги.       Соколов тем временем за работу на уроке и дополнительные задания честно стирает двойки и рисует ручкой пятерки.       Стах даже рад, что занят. Ему кажется, иначе он бы захлебнулся от тоски. «Украденное сердце» въелось в память и не хочет отпускать в те минуты, когда появляется место для мысли: во время чистки зубов, например, или душа, или дороги куда-то. Самих мыслей нет. Есть только строки. И там, где поэт воздвиг памятник сраженной коммуне, сраженной свободе, ему видится тоска по тому, что не случилось, не случится, не случается…

V

      Уже закрыта библиотека, но в зал для отчетности выходит отдельная дверь, в коридор — для таких заучек и второй смены, наверное… На часах — почти пять, мозг отказывается работать. Стах собирает вещи.       Он выходит, закрывает за собой. Замечает странную картинку: крадется Тим… ну… насколько может красться и без того тихий Тим, часто оборачиваясь и трогая стену рукой. Стах расплывается в улыбке.       — Тиша?       Тим пугается. Просительно изгибает брови. Прижимает палец к губам. Стах усмехается, ускоряет шаг и догоняет. Уводит Тима на лестницу. Там спрашивает шепотом:       — Сбежал?       Тим слабо кивает, но, кажется, еще не верит.       — Как тебе удалось?       — Сказал, что умираю с голода…       — Мне даже интересно, что он на это ответил.       Тим угнетенно молчит. Без охоты цитирует:       — «Давно?»       — Ты обиделся? — усмехается.       — Навсегда, — заверяет.       Стах улыбается ему ласково и расстроенно. Пихает плечом. Тим отворачивается, выставляя напоказ белую шею. Стах отводит взгляд. Замечает, что он мучает запястье. Накрывает всем сразу, начиная с воспоминаний и заканчивая желанием целовать. Или просто — просто как-то выразить эту нежность к нему, потому что ей тесно внутри…

VI

      Куртку Тим так и не починил. Зато приноровился застегивать. Стаху немного жаль — не пристать к нему с помощью. Не проявить заботы. Ничего не сделать. Только осознать свою бесполезность.       Уже на улице, пока между светом фонарей роится белое, Стах решается заговорить с ним:       — Как проходит твоя экзекуция?       Тим не отвечает: видно, его замучили. Стах не знает, зачем Соколов его держит. Может, для видимости. Может, чтобы гарантировать, что никто после уроков не станет ждать. Может, надеется разговорить.       Но Тим грустит. И Стаху приходит в голову дурацкая идея. Он усмехается:       — А давай попрощаемся с Соколовым?       — Чего?..       Стах ускоряет шаг. Минутный порыв. Он уже почти видит на лице Тима улыбку.       Тим идет за ним, вдохновленным, за поворот, огибая гимназию. Когда понимает, что он — всерьез, что он что-то задумал, канючит:       — Арис… я специально сбежал, чтобы не прощаться…       — Не дрейфь, Тиша, не все же ему одному злорадствовать.       Стах останавливается только под окнами нужного кабинета. Сбрасывает рюкзак, лепит снежок. Тим на все это дело болезненно хмурит брови и ежится на холоде.       Потолки в гимназии высокие, особенно если вспомнить, что на первом этаже — спортзал, и даже до второго докинуть задача непростая — особенно снежком. Но снег — липкий и тяжелый, все-таки — уже кончается май…       Стах кидает — и не попадает.       — Арис, не надо… — просит Тим.       Но когда Стаха это останавливало?.. Он лепит еще один.       Попадает раза с третьего. Ждет, когда появится Соколов, но тот не хочет появляться. Тогда он повторяет этот трюк — и уже со второго броска удается. Спрашивает Тима:       — Видал? Прогресс.       — Что?.. — не понимает тот.       — В первый раз попал в третью попытку, а в этот раз — во вторую.       — Что ты не считаешь?..       Стах усмехается — действительно.       Тут окно открывается, и Соколов высовывает голову, и смотрит на них.       — Какого Вольта вы творите?       — Работаете, Андрей Васильевич? — спрашивает Стах. — Допоздна сидите?       — Работаю, Лофицкий, а ты, я вижу, прохлаждаешься.       — А меня дома ждут. Мы уходим, — поднимает рюкзак. — Приятной вам работы.       — Я тебе двойку ставлю, так и знай, — оскорбляется Соколов. Бросает вдогонку: — Одной меньше, одной больше — тебе ведь не важно уже?       Стах смеется, наклоняется к Тиму, говорит:       — Оно того стоило.       — И тебе, Лаксин, за компанию. С голода он умирал, конечно.       На секунду Стаху кажется, что он опять облажался и добавил Тиму проблем. Но тот оскорбляется тоже — следом, оживает, спрашивает шепотом:       — Арис?.. А ты с первой попытки попадешь?..       — Что, в Соколова? — усмехается — и не верит. Тянет укоризненно: — Котофей Алексеич…       — Ну что?.. — обижается Тим.       — Подержи, — отдает рюкзак.       Тим прогибается под весом знаний, устает держать сразу — ставит на снег. Смотрит на Стаха в панике: тот лепит еще один снежок.       — Арис, я пошутил…       — Да не дрейфь, Котофей. Какова вероятность?       — Сейчас вероятность над тобой пошутит…       — Это математика. Математика не шутит. Успокойся.       — Арис, он тебя убьет… — шепчет Тим.       Стах усмехается. Если бы Тим знал, что остановит, разве бы он просил? Теперь, когда прошло уже столько времени, чтобы убедиться: Стах сделает.       И он зовет снизу:       — Андрей Васильевич?       — Ну давай, Лофицкий, рискни.       Улыбка застывает на его губах, когда он начинает целиться. Застывает больше по привычке, по инерции, чем от того, что ему весело. И напоследок он решает как будто бы оправдаться:       — Это за сопромат в моих заданиях!       Снежок проносится над светлой учительской головой, частично задевая. Соколов пригибается и оборачивается на то, что, надо полагать, шмякнулось посреди его кабинета и скоро превратится в лужу.       Стах косится на Тима пораженно: едва пронесло. Тот открывает рот в обалделой улыбке. Хватает за руку, тянет за собой. Стах только успевает подхватить рюкзак за лямку, надевает уже в дороге. Обернувшись, отдает Соколову честь двумя пальцами, и поддается, и убегает за Тимом.

VII

      Они замедляются, когда выходят за территорию гимназии. Отдышавшись, смеются. Толкаются. Тим отпускает: у него впервые рука теплей, чем у Стаха. Выдыхает в небо:       — Почти…       — Почти не считается.       Тим немного серьезнеет, смотрит на него. Нет, не смотрит, скорее — любуется. Улыбается. Может, благодарно. Может, просто… Это не важно. Он невозможный, когда улыбается.       Стах унимает веселье, глядя на него, и стихает. Все, задача выполнена — больше незачем быть громким. Тим словно чувствует. И замедляет шаг. Стах, примагниченный, замедляется тоже.       На секунду перестает падать снег, перестают шуметь машины. Но эта секунда разлетается, когда улица вспыхивает хохотом какой-то компании. Стах разрывает зрительный контакт. Они неохотно возвращаются к прежнему темпу.       — Интересно, что он сделает?.. — это с Тима сошел азарт.       — Замечание напишет? «Бросался в учителя снегом».       — Это будет второе твое замечание?.. — тянет уголок губ.       — Нет. У меня же по литературе есть.       — «Неправильно понял»?       — Нет, там не так было написано. Там было по-другому: «Мешает вести урок и подрывает авторитет учителя».       — Серьезно?.. — улыбается Тим.       — Нет. Я не думаю, что это серьезно. Было… пока мать не пошла разбираться.       — Арис… — смеется.       — Что?       Тим смотрит на него несколько секунд, отводит взгляд, качает головой и прячет улыбку за воротник куртки.       — Что? — спрашивает Стах снова.       — Ничего. Просто…       — Что просто?       — С тобой весело.       Вместо «Мне с тобой хорошо»?..       — И с тобой.       — Со мной?..       — Да.       — Мне кажется — наоборот…       — Тебе кажется.       Тим блестит обсидиановыми глазами. Наблюдает, как Стах дышит на руки, пытаясь их отогреть, и прячет в карманы.       — Почему ты без перчаток?       — А ты? — усмехается.       — Я за снег не хватаюсь…       — Для такого у тебя есть я.       Они идут по дороге, то и дело переглядываясь. Тима еще странно не слушаются ноги, как будто он опьянел, и он все время задевает Стаха — и снова отходит. Причем это не выходит слишком нарочито и часто. Выходит естественно. Хочется его поймать. Удержать. Не отпускать.       — Что это, Тиша, тебя штормит? Голова не кружится?       — От чего?       — От недоедания? — бросает навскидку. Опережает реакцию: — Только не обижайся.       — Обижусь, — и показательно сникает.       — Ты сегодня очень ранимый. Даже Соколов под раздачу попал.       — Под твою…       — Это все равно, — отрезает.       Тим тянет уголок губ, снова стыкуется плечом. Стах толкает его в ответ. Тим отплывает. Возвращается.       Они уже прошли развилку, и Стах делает вид, что не заметил, и пялится на Тима.       — Как поживает круг твоих доверенных лиц?       Тим сначала не понимает вопроса. Потом слабо морщится, мол, дурак, что ли.       — Я думаю, Арис, это даже не круг…       — А что?       — Ну… — зажимает между пальцами пару миллиметров. — Точка?..       Стах усмехается. Но спрашивает серьезно:       — А папа?       — А ты много говоришь родителям?       — Я вообще стараюсь с ними лишний раз не общаться.       — Ну вот…       — У тебя же есть «Мари», — говорит с придыханием.       Тим умоляет взглядом.       — Что? Ее ты тоже прогнал?       — Попробуй ее прогнать…       Стах смеется. Потом унимает веселье: они уже дошли до дома Тима. И тот затихает. Останавливается. Стах чувствует, что не хватило. Он смотрит на Тима и ждет, что тот хоть что-нибудь скажет. Но Тим молчит.       Стах тянет ему руку на прощание. Тим, помедлив, решается — и Стах удерживает худенькие пальцы с чувством, что ничего важнее больше нет. Тим терпит несколько секунд, потом хочет улизнуть, но Стах — не разрешает.       Усмехается:       — Ты меня не отпускаешь, — словно не он.       Тим расслабляет пальцы, но Стах — нет. Тим прячется за воротником.       — Я скучаю.       Стах видит только по изломанному изгибу бровей — Тима задело.       Тим все-таки вырывается — и уходит.       Стах смотрит ему вслед с чувством утраты и повторяет про себя строчки, чтобы не свихнуться — от мыслей.