Лети, моя любимая

Он стонет во сне. И тонет во снах.

Дверь в квартиру тихо открывается. Осторожно, скорее по привычке, чем опасаясь чего-то. Да и в самом деле было бы чего. Один шаг через порог и чутье уже подсказывает все необходимое. Тут кто-то есть. Чужое присутствие ощущается, как полуостывшее дыхание на затылке. Как безмолвное подтверждение привычкам, на полу в коридоре брошен бежевый плащ. Ничуть не скрываясь, лежит небрежно, будто снят ненамеренно. Не для того чтобы оставить знак или позлить, а просто чтобы раздеться. Хозяин квартиры ничему не удивляется. Он даже ничего не говорит. Молча поднимает плащ и вешает на вешалку, по привычке собираясь проверить карманы, но вовремя отдергивает руку. Ему это не нужно. В доме темно и сухо. Пахнет заваренным чаем и чем-то сладким. На столе и правда стоит кружка и надкушенное пирожное. Чуя слегка улыбается и снимает шляпу. Заходит в спальню, не включая света, и смотрит на упавшего на кровать мужчину. Тот даже не пытался укрыться одеялом или снять рубашку, а просто лег, как ложатся после долгого и утомительного дня, когда хотят только присесть, но не выдерживают перед соблазном. Накахара ложится рядом и видит в ближайшем рассмотрении морщины и строго сжатые губы. В тишине слишком громко слышится его дыхание и злое бормотание. Дазай дергается в беспокойном сне и вдруг смолкает. И открывает глаза. Накахаре кажется, что в них отражается тьма, но потом мужчина моргает и все становится по-прежнему. — Здравствуй, Чуя. — Здравствуй. — Извини, я не хотел тебя беспокоить. Уже ухожу. И снова только собранность и вежливость. Будто не этот человек совсем недавно зашел сюда, как к себе домой, и заснул в чужой постели. Чуя кивает и ничего не говорит. И через минуту, которая явно требуется чтобы забрать плащ, ни больше ни меньше, хлопает входная дверь. Еще немного Накахара смотрит в темный потолок, а после встает и включает свет на кухне. На следующий день Чуя уже удивлен плащу, лежащему на полу. Он приходит сегодня позже обычного. Дазай же напротив никогда не приходит два дня подряд. Но хозяин все же вешает плащ на вешалку. Этим вечером он не спешит и снимает свой плащ тоже. Аккуратно оставляет шляпу на полке. Стягивает перчатки и портупею. Насторожено проходит в спальню и смотрит на Осаму в собственной кровати. Без этого дурацкого плаща можно на секунду представить, вспомнить времена, когда этот идиот еще не ушел из мафии. В руке спящего Накахара замечает пузырек. Сегодня видимо никакого чая с пирожными. Что-то никогда не меняется. И Чуя тоже не может себе изменить. Он снова ложится рядом и целует мужчину, чувствуя на губах горький привкус таблеток. Темные глаза открываются неуверенно. И сегодня отменяется не только чай, но и вежливость. — Ты снова пил снотворное? — Я не хотел видеть сны. Они приближают неизбежное. Он помолчал немного и снова закрыл глаза. — А знаешь, поцелуй меня еще раз. Возражать или что-то спрашивать не имело смысла, поэтому Накахара делает, как просят. Обычное прикосновение губ, но Дазай тянет его ближе, давит сильнее, словно пытаясь напиться.

она будто глоток этой мертвой воды — переполнила горсть.

— Может это того не стоит. — Что? — говорить не хотелось. Слова бессмысленно исчезали в темноте, оседая куда-то вниз. Этот вопрос не предполагал ответа, но Осаму сегодня почему-то тянуло на разговоры. — Как думаешь возможна ли для нас спокойная жизнь? Без мафии и агентства где-нибудь далеко? Слова оседают тяжелым пеплом на грудь, не вздохнуть, не повернуть головы. В его голосе сквозит безысходность и усталость. И хочется не отвечать. — И какова цена?

лети, моя любимая, к земле обетованной — обескровленной, предсказанной не нами, не для нас, как последний рубеж.

— Цена всегда кажется непомерной, когда нам предстоит ее заплатить. Они замолчали. Говорить стало не о чем. Убеждать не имело смысла. Бросаться словами тоже. — Но ты не ответил. — Вряд ли нас отпустят. Да и зачем? В тишине потонуло согласие и Дазай начал вставать с кровати. Его потянули за рубашку назад цепкие пальцы. Всего лишь поворот головы, и подступающая волна одиночества готова накрыть целиком. Ладонь разжата и опущена на простыни. — Оставь на сегодня наши плащи в коридоре.

Он везде эмигрант, он всегда не прав — на этой и той стороне Днепра, на этой и той стороне Невы-сказанной любви.

Возможно он забывается. Возможно думает, что Чуя все еще спит. И Накахара предпочел бы действительно видеть сны, чем слышать в предрассветных сумерках Осаму разговаривающего по телефону на кухне. — Да, хорошо. Сегодня. Мне все равно, что раньше, чем договаривались. Цена такая же? Нет, это же Мори. Я хорошо его знаю. Он ничего не заподозрит. Старательно притворяясь, что спит, он слышит, как Дазай возвращается в комнату. Замирает у окна. И Накахара все-таки приоткрывает глаза, чтобы увидеть, как мужчина смотрит на капсулу, зажатую в своих пальцах, а после быстро убирает ее в кобуру. — Чуя. Я знаю, что ты не спишь, — говорит в темноту спальни. Все еще шепотом. Благоразумнее всего не отвечать — подсказывает интуиция. И Чуя выравнивает дыхание, начиная считать свой пульс. — Ты можешь ничего не говорить, но если ты слышал сейчас мой звонок, то не пытайся меня останавливать. У тебя все равно не получится. Тихий шорох упавшей рубашки на пол и остывшее тело забирается в постель. Осаму приобнимает его холодной рукой и целует в оголенное плечо. Ложится рядом словно на прощание и замирает в ожидании рассвета. Солнце больше не показывается в комнате, как больше не видно присутствия вчерашнего гостя. За окном город живет своей жизнью, но в этой квартире время будто остановилось. Винного цвета простыни отброшены прочь, пока бледная рука тянется за телефоном.

Она выждет момент и ударит под дых

Чуя никуда не выходит из дома. В конце концов, он может выполнить последнее желание приговоренного. Также он может вообще ничего не делать. Никому не звонить, ничего не говорить. Делать вид, будто узнал об этом как и все, уже после происшествия. Возможно после даже не пришлось бы притворяться. Потому что вечером он вполне мог открыть дверь и увидеть запыхавшегося Дазая, который вручит чемодан и потащит за собой в неизвестность. И как в тех сопливых фильмах про любовь, которые терпеть не может Накахара, они наденут черные плащи и побегут закоулками к вокзалам-аэропортам, будут скрываться и целоваться в особенно темных углах. А после начнут новую жизнь где-нибудь на краю земного шара.

лети, моя любимая, к земле обетованной — обескровленной, предсказанной не нами, но для нас, как последний приют.

Но потом он вспоминает главный недостаток таких историй — их персонажи никогда не были членами мафии, не разносили организации своих врагов и не обладали сверхспособностями. Им противопоказана мирная жизнь. Прописано в справке от врача и лично подтверждено Мори с самого детства. С первого убийства они знали, что никогда не будут жить спокойно. А теперь отступать уже поздно. В темноте квартиры слышатся шаги. Словно сотканный из сумрака за его спиной останавливается Акутагава. Накахара кивает в знак приветствия. — Чаю? — Да, пожалуйста. Как гостеприимный хозяин, Чуя делает чай, а себе наливает вино. — Благодарю. Я рад, что вы мне сказали. Потому что ситуация весьма неоднозначная для меня. — Я знаю. Для меня тоже. Кроваво-красный закат отражается в бокале с вином, который зажат пальцами в перчатках. Накахара напряжен. Но вместе с тем обреченно смотрит сквозь прозрачное стекло. В полутемном доме пахнет инжиром и сожалениями.

Она ждет у окна уже тысячу лет, в ее доме темно и чай на столе, она кормит из рук своих воронов И его волков.

На телефон приходит сообщение о готовности. И набирается номер. Чуя знал, что Дазай знает о привычках Мори. Пить каждый день вино в своем витражном кабинете, любуясь закатом, чертовски предсказуемая прихоть, граничащая со слабостью. Чем она в итоге и оказалась. Это была идеальная возможность для Осаму, потому что в то время босс отсылал от себя всех, стараясь побыть в одиночестве. Поэтому дать своим людям указания стрелять на поражение не составило труда. Никто в мафии не любил Дазая. Кроме разве что тех, кто сейчас находился в этой квартире.

А между коврами и потолком так много тоски, что хочется выйти в январь и укутаться в лед.

В перчатках телефон казался непомерно тяжелым и горячим. Таким, что не удержать. В комнате становилось душно. Хотелось распахнуть окна и кричать в вечернее небо. Выбежать на улицу, оказаться рядом, отдернуть руку от спускового крючка. Изменить предопределенное. Отозвать стрелков. Отпустить верного пса для спасения. Но Чуя только скрипит зубами и просит доложить обстановку. Ему докладывают. Что человек в черном плаще на мушке. Что еще метр и они стреляют. Что Дазай останавливается за спиной Мори. Что достает что-то из-под плаща. В квартире сгущается тьма. Накахара чувствует покалывание кожи и почти ощущает реализовавшегося Расемона. Акутагава сдерживает себя изо всех сил. Хозяин дома понимает, что парень разрывается между желанием спасти своего покровителя и верностью мафии. Слишком сложный выбор. Но у Чуи он еще сложнее. Он делает слишком большой глоток вина и закашливается. Рюноске почти моментально оказывается рядом. — Все в порядке? — Ты спрашиваешь про данный момент или ситуацию в целом? — усмехается Накахара, глядя покрасневшими глазами. На его плечо ложится успокаивающим жестом хрупкая, но сильная ладонь. — Этого и следовало ожидать, — тихо говорит Акутагава. — Я все еще надеюсь, что он передумает. Телефон начинает разрываться от голосов. Ошарашенно они слушают. Бокал разрывает вдребезги, и кровавые капли вина стекают по стеклу сливаясь с последним закатом. Все резко замолкает. И город исчезает вдалеке, объявляя минуту молчания. — Мысли, материальны, да? Уже после, на следующий день, после отчета о произошедшем, он смотрит камеры наблюдения. Видит, как осторожно приближается убийца, как достает из-под плаща нож и примеряется к броску. Но вдруг резко смотрит в камеру и улыбается, будто все идет четко по его плану. И дальше будто в ускоренной съемке — вместо ножа в пальцах появляется та утренняя таблетка. Чуя впивается пальцами в край стола, желая остановить, но вынужден смотреть, как картинно этот Осаму высовывает язык, кладет на него пилюлю, закрывает глаза. И снова черт возьми улыбается. Стреляет наугад. Почти попадает. И падает на пол. Дальше смотреть не хочется. Как глупо. Как остроумно. Запомниться всем, как человек, которому почти удалось убить босса портовой мафии. Он так хотел. А значит надо выполнить его последнее желание. И запись с камеры стирается.

получая приказ убить президента, уйти за предел городов и тел, человеческих дел, вспыхнуть звездой, сгореть в пустоте, как он хотел.