Наказание

      Что может пойти не так в обычный домашний вечер, идя со стаканом воды по кухне? Ничего, если бы не неуклюжесть Пак Чимина, в очередной раз споткнувшегося на ровном месте. По решению шутницы судьбы, вся вода оказывается на ни в чем не повинном Юнги, который в это время спокойно перечитывал от безделья вчерашние новости. Мокрые белоснежные волосы, совершенно сбитый с толку вид — он выглядит настолько забавно и растеряно, что Чимин заливается чистейшим смехом. И ох как зря.       — Смешно? Облил меня водой и тебе смешно, да?! — Юнги медленно встаёт со стула, явно не с самыми добрыми намерениями надвигаясь на младшего и попутно стягивая с себя неприятную мокрую футболку.       — Хённим, прости, я случайно, — кое-как выдавливает сквозь смех Пак.       — Простить? Я даже не знаю, стоит ли, — тянет Юнги, резко прижимая младшего к стене, отрезая все пути к отступлению и отбирая злополучный бокал, который мог бы послужить, пусть и не слишком весомым, но предлогом на освобождение, и отправляет его, от греха подальше, на стол. — А может, мне тебя лучше наказать за твою неуклюжесть?       Он совсем близко, его мокрые пряди касаются лица Чимина, оставляя на плечах мокрые следы капель, и тому становиться совсем не смешно. Юнги шепчет в самое ухо, пропуская по телу целую свору мурашек, опаляет горячим дыханием шею, а его оголенный торс явно не разряжает ситуацию. Парень абсолютно точно знает, что хочет сделать его хён. И от осознания всей пошлости дальнейшей игры, его щеки заливаются совершенно невинным румянцем, от чего Юнги лишь ухмыляется.       — Может, не надо? — совсем наивно спрашивает Пак, хоть в душе и понимает, что это ему не поможет — в глазах его хёна уже не на шутку разгорелся огонь желания, да и сам он ощущает первые сладосные уколы возбуждения; его дыхание участилось, и явно не из-за страха, а бешенный стук сердца позволяет Юнги читать его чувства, словно открытую книгу.       — Не надо? — Мин задирает ткань чужой футболки и скользит по рельефному прессу, отчего Чимин с наслаждением закрывает глаза и соблазнительно прикусывает губу. — И так мне тоже не делать?       Первый определённо лишний в данной ситуации предмет гардероба улетает куда-то в сторону, открывая Юнги доступ к плечам и ключицам, и он не собирается упускать эту возможность. То лишь дразня прикосновениями, то жадно впиваясь в песочную кожу, блондин украшает тело младшего отметинами собственности, а тот ничего не предпринимает, позволяя ему полностью руководить игрой.       — Хённим, неужели, я так сильно провинился, что заслуживаю наказания? — из-за сбитого дыхания не запинаться, произнося даже самые простые слова, для него оказывается неимоверно трудно, но он все же справляется с этой задачей, сохраняя ни в чем не виновную мордашку и жалобный взляд.       — Нет, мне просто это нравится. Нравится, как ты стонешь, как умоляешь трахнуть тебя, — грубо шепчет Юнги, по собственически осматривая тело, попавшее в его сладкий плен, и совершенно осознанно в очередной раз добиваясь смущения Чимина, пока в его голове созревает нечто запретное, подстегиваемое необузданной страстью и желанием заполучить все, все без остатка.       Кусает покрасневшее ушко, и его рука скользит ниже, ласкает каждый кубик идеального пресса, давая возможность блондину жадно наблюдать, как соблазнительно Пак открывает свой ротик в немом стоне, как он откидывает голову и прикрывает глаза, потому что действия хёна доставляют истинное удовольствие. Парень не в силах сопротивляться, не в силах отказать, и обвивает руками шею, умоляя оказаться ближе, осыпать все тело обжигающими поцелуями и подчинить себе. Мин прикасается к достоинству младшего и гладит его через ткань, чуть надавливая, заставляя простонать в слух. Столь мягко. Столь сладко. Так может только он. Его нежный, сладкий, даже приторный голос так хорош в эти моменты, что Юнги искренне наслаждается ими. Потому что это того стоило. Блондин ничуть не жалеет, что променял свою натуральность (в комплекте со свободой) на это наивное чудо. И парень решает, что тянуть время сейчас ни к чему, что он ещё успеет наиграться, и его руки сразу же переходят на плавные бедра, гладят их, постепенно двигаясь вниз и утягивая за собой домашние штаны, спуская их заметно ниже положенного. Наступая на свободные края штанин и одним движением поднимая Чимина на руки, он оставляет его в одних боксерах, а тот и не против такого стремительного развития событий. Бледная кожа, острые контуры тела, сладкие губы и тёмно-карие глаза, в которых сейчас не чувствуется привычного для парня безразличия — все это сводит Пака с ума, и он уже давно сдался, даже зная, что завтра все будет болеть.       Заходя в комнату, Юнги даже и не думает включать свет, оставляя томительный, с чарующим чувством неизвестности, полумрак. Чимин не терпел, когда его, даже в порыве страсти, бросали на кровать, поэтому сейчас парень действует нежно, ведь он знает, что грубости этой ночью будет еще более чем достаточно. Как только Пак касается постельного белья и расслабляется, почувствовав приятную мягкость одеяла, Мин лишает его последнего предмета одежды, после кидая его куда подальше — пусть утром поищет, — и оставляет его ждать своей участи, пока сам выбирает в ящике, хранящем запретные мечты их обоих, нужные ему предметы.       Чимин всегда был таким покорным, таким податливым в постели. Стоило Юнги только коснуться его прелестных пухлых губ пальцами, и тот послушно их брал, делая это невероятно мокро и пошло. И обоим ко всем чертям сносило крышу от этих грязных игр в подчинение. Парню безумно нравилось, туманило рассудок, когда его хён надевал на него ошейник, связывал руки, завязывал глаза, контролируя каждое движение, действуя чертовски грубо и пошло, заставляя стонать, властно приказывая, не терпя неподчинения. И Пак подчинялся. Потому что его хён этого хотел. Потому что он сам хотел. А блондин будто чувствовал, чего желает его ангел, и ещё ни разу не ошибился, сделав что-то, что тому было не по вкусу.       Оставляя игрушки где-то в поле досягаемости, Юнги нависает над Чимином, рассматривая его шоколадные глаза, будто ожидая от них ответа. Его взгляд ласкает тело, находящееся под ним, оставляя на нем сладостные фантомные ожоги. И по его лицу скользит ухмылка, когда он замечает уже еле заметные следы засосов, которые он оставил в прошлый раз. В памяти всплывают слишком отчетливые воспоминания, о том, как Чимин тогда стонал. Настолько приятные для слуха звуки, что парень снова намерен заставить его это сделать. И чем громче, чем грязнее, тем лучше.       Юнги завороженно ведёт пальцем по чужой шее и нежно ее целует, стараясь не оставить следов — слишком рискованно, — пока его вторая рука незаметно тянется за нужным и, наверное, самым любимым предметом Чимина в данной ситуации. Чёрная искусственная кожа с внутренней стороны имеет более мягкий подклад, чтобы не вызвать раздражения, блестящие и кажущиеся светящимися в полумраке металические вставки. Безусловно, выглядит эстетично. Но на Пак Чимине ещё лучше. И самое лучшее — это видел лишь он. И он больше никому не позволит увидеть своего парня в этом. Не позволит ему подчиниться никому, кроме себя. Потому что он полностью принадлежит только ему, и он не намерен ни с кем делиться.       — Тебе же нравится, когда я тебя так наказываю, верно? — пошло шепчет Юнги в самое ухо, пока Чимин просто безвольно наблюдает, как на его шее крепят относительно толстый ремешок из грубой кожи и фиксируют на нем цепочку примерно в 2 метра длиной. — Дай мне свои руки.       Да, у него сейчас нет собственной воли, и да, он даже не намерен её в себе находить. И он утопает в неуправляемых волнах предвкушения, накрывающих полностью и уносящих в уже знакомый океан страсти и возбуждения, без лишних вопросов подчиняясь своему единственному, вытягивая руки вперёд и позволяя связать себе запястья, пусть и не слишком крепко, чтобы не повредить нежное полотно бархатной кожи (ведь Юнги знает, что Чимин в любом случае не станет даже пытаться выбраться), но все же без малейшего шанса на освобождение.       — Ну же. Скажи это, — закончив с веревкой, Мин тянет за металлическую цепь, вынуждая младшего сесть и очутиться с ним нос к носу, наивно и жалобно смотря в самые глаза.       — Да, хён. Мне очень-очень нравится это. Пожалуйста… Хённим… Трахни меня… Умоляю, — он никогда не умел терпеть, и если его возбудить, то начинал всячески хныкать, пока Юнги всевозможно с ним игрался, только подстегивая и усиливая жажду до предела, но сегодня он намерен заставить своего любимого помучиться чуть дольше, чем тот способен терпеть.       — Правда? — старший приподнимается на коленях, нарочно задевая грубой джинсовой тканью оголенный интимный участок, отчего младший сдавлено стонет, и грубо тянет его на себя за подбородок, дразняще касаясь любимых губ. — Мне сделать это прямо сейчас?       Чимин прекрасно осознает, что этого не будет, что его хён намерен сначала поиграть, а из-за его оплошности, он нарочно будет это делать мучительно долго, растягивая каждое мгновение в томительную вечность ожидания желанного, но не умолять, в надежде, что тот все же сжалится, он просто не мог, ибо здравый смысл, подсказывающий этого не делать, был уже явно не с ним. А Юнги это нравится, и он готов слушать эти мольбы вечно. Так что младшему остается лишь надеяться на то, что у него в скором времени закончится фантазия. Ну или терпение.       — Чимин-а, не хочешь сесть ко мне на колени? — пусть это и звучит как вопрос, но Пак твердо знает, что это ни что иное, как приказ, не предусматривающий отказа.       Отвечать парню действительно не приходится, он был совершенно прав — все уже решили за него. Юнги требовательно раздвигает ноги младшего, оказываясь между ними, гладит лопатки, ирреально красивую талию, не забывая уделить внимания упругой заднице, слегка её сжимая. Он наслаждается невероятно нежной, обласканной солнцем кожей своего возлюбленного, его плавным, гибким телом и тихими полустонами, и только потом сажает его на себя. Грубая ткань неприятно царапает оголенную кожу, усиливая ощущение, что парень сейчас целиком и полностью зависит от своего хёна. Приоткрытые пухлые губки манят, он тяжело дышит, его наивно влюблённое, доверчивое сердце отбивает какой-то особый, бешеный ритм. Ну как его не поцеловать? Нежно-нежно, будто пытаясь успокоить или утешить. И плевать, что Юнги его уже связал, и бедняжка лишен свободы действий — парень хочет быть с ним чутким и внимательным, и к чертям он слал свою гордость и репутацию. Но вспоминая всю суть сложившейся ситуации, минутное отступление от темы уходит в прошлое, поцелуй становится более настойчивым, прикосновения более властными, но это не значит, что Юнги не чуток, что он не нежен, не внимателен. Просто сейчас это наиболее подходящее поведение, и тихий стон младшего, раздавшийся от «случайного» прикосновения — прямое тому подтверждение. На его теле уже красуется несколько тёмных бутонов засосов, и он хочет разукрасить ими и бледную кожу своего хёна. Постепенно отходя от сладких губ, мягкими поцелуями медленно спускаясь по шее, он просит разрешения, потому что знает, что добровольно дал Юнги право остановить его в любой момент или, наоборот, принудить к действиям, так что не считаться с его мнением сейчас не закончится для парня ничем хорошим. Мин поправляет пепельные пряди, благосклонно давая разрешение на желанное действие, но звенящая время от времени цепь напоминает — контроль ситуации все ещё остается у него.       Чимин касается губами ключицы, приоткрывает ротик, посасывает солоноватую кожу, чуть кусает столь чуткое к прикосновениям место и тут же зализывает. Так мокро. Спускается ниже, лишь кое-где оставляя за собой слабые отметины — он старается не провоцировать хёна, которому следы на собственном не теле не очень-то нравились, но он всегда позволял их оставлять, потому что младший этого хотел, а ради него парень был готов абсолютно на все. Ещё ниже, и его задница откровенно выпячивается на радость Юнги. И как этим не воспользоваться? Блондин медленно ведёт рукой между лопаток, спускается к пояснице, вынуждая прогибаться в спине сильнее, возвращается назад, снова спускается, но уже ниже, доходит до дырочки и делает вокруг несколько кругов, плавно поднимается, нарочно тянет за ошейник и зарывается пальцами в пепельные волосы где-то на макушке, чуть оттягивая их. Он просто издевается над младшим, то и дело сбивая его, заставляя стонать и задыхаться. Чимин хочет отплатить тем же. Хочет заставить хёна стонать от удовольствия, срывая чуть хриповатый голос. Но стоит ему опуститься слишком низко, как Юнги тянет за цепь, вынуждая оказаться с ним на одном уровне и по одному только блеску в глазах осознать — пощады не будет.       — Не сегодня. Ты наказан, — словно наглый, самодовольный кот мурлычет Мин и снова впивается в пухлые губы, не давая ни секунды на перевод дыхания.       Чимин невнятно хнычет и жадно хватает воздух в те короткие мгновения, когда Юнги хоть на немного ослабляет хватку. Пусть в его голове не останется ни одной адекватной мысли, пусть он будет не в состоянии связать между собой два слова, пусть умоляет сжалиться — именно этого хочет блондин. Пак пытается вывести из своего положения хоть какую-то пользу и касается ширинки злополучных джинс, но его запястья быстро перехватывают. «Нет, ещё рано.» Руки трясутся, а его тело уже, кажется, само подставляется под движения хёна, никак не согласуя эти действия со своим обладателем. Или это он сам даёт сейчас согласие? Чёрт, как хоть что-то разобрать в собственных мыслях, если все его существо жаждет лишь одного — подчиняться Юнги?       — Юнни…       Он забыл слова и как строить из них предложения, он вообще забыл все, что выходит за рамки этой постели. Как жестоко, Юнги-хён. Но почему это так приятно? Пусть и руки начинают затекать, и его терпение вот-вот сломается, но это все доставляет Паку ни с чем несравнимое удовольствие.       Полоска чёрной ткани, сложенная в три слоя. Хён просит наклонить голову, делает узел на затылке. Чимин ничего не видит. Теперь он может лишь вслушиваться в сбитое дыхание и собственные стоны, пытаясь предугадать, что будет дальше. Лишь острее чувствовать каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый горячий выдох, обжигающий собственную кожу, и слепо довериться полностью. Он потерялся, дезориентировался в пространстве. Теперь он не в состоянии что-либо предпринять без посторонней помощи, и на лице блондина появляется довольная улыбка. Жаль младший её не видит.       — Встань на четвереньки, — приказывает Юнги и снова тянет за цепь, указывая, в какую сторону повернуться младшему, чтобы ему было удобно с ним играться, словно кот с пойманной добычей.       Чимин не может, да и не хочет ослушаться. Что ему осталось, кроме покорности? Только гадать, что же задумал его хён. Юнги встает на колени, и, любуясь своей работой, гладит младшего по спине, словно котёнка, целует лопатки, проходит по линии позвоночника, требуя прогнуться в спине, гладит аппетитный зад, сильно ударяет, оставляя на нем отпечаток своей ладони. Больно? Нет, по-своему приятно. Пепельноволосый заведен до предела, стонет от каждого прикосновения, и нежный голос вот-вот сорвется. Ну что за пытка?       — Не поможешь? — Юнги неожиданно оказывается у лица, заставляет поднять голову и касается пальцами искусанных до крови губ, указывая четкий ориентир желаемых действий.       Может, сейчас Чимин и хотел бы выдать какую-нибудь колкую фразочку, но соображать у него не выходит совершенно, поэтому он слепо подчиняется. Как все легко. Мин просто не оставил ему выбора. Или он лишил себя его по собственному желанию? Уже не важно. Он так грязно, так мокро сосёт фаланги длинных тонких пальцев — от его наивности не осталось и следа. Глубоко вбирает, пачкает все вязкой слюной. Непристойно. Пошло. Так красиво. И старший одобрительно треплет волосы. В его распоряжении все тело, а он целомудренно целует щечку. Отвлекает от главного? Спускаясь мокрыми пальцами в ложбинку, делает круги около кольца мышц, заставляя все тело покрыться мурашками. Чистой воды издевательство.       — Ты же хочешь этого, да?       — Пожалуйста… Юнни, — едва слышно хнычет Чимин. Сломанный. Послушный. Юнги считает его особенно прекрасным сейчас.       И блондин входит. Медленно. Тянет каждую секунду. Мучительно. Не удержав равновесия на связанных руках, Пак все же падает на локти, и Мин спускает ему эту поблажку. Младший стонет: откровенно, громко, больше не пытаясь подавлять это в себе, больше не стесняясь; пока его неспешно растягивают, подготавливая к кульминации вечера. В глубине его тела медленно исчезают, а потом появляются вновь уже два пальца. Почувствовав, что они входят свободно, Юнги добавляет третий. Этого ты хотел, Чимин? Но разговаривать с ним бесполезно — парень уже явно себя не контролирует, и среди его стонов Мин время от времени различает свое имя. Без разбора делает все, что прикажут, от части, ради похвалы.       Парень слышит от старшего долгожданное «молодец», и после на несколько секунд все прекращается. Он не чувствует никаких действий со стороны хёна. Подозрительная тишина настораживает. После его спины касается что-то холодное, невольно заставляя вздрогнуть. Кончик металлического предмета постепенно спускается. Чего хочет Юнги? Раздразнив все, что только было можно раздразнить, блондин вводит пробку внутрь младшего, с удовольствием наблюдая, как она исчезает в нем, и отпускает игрушку. Теперь нечто мягкое и пушистое касается внутренней стороны бедра, раскачиваясь из стороны в сторону. Хвост. А Чимин уже и забыл про его существование и, видимо, напрасно.       — А тебе идёт, — довольно шепчет Юнги и заставляет встать перед ним на колени, но Пак от чего-то садится по-кошачьи, задевая пушистый аксессуар, и, простонав, тут же об этом жалеет.       Мин резко толкает его назад, и тот сам не замечает, как оказывается лежащим на спине. Каждое движение смещает пробку внутри. Каждое движение невыносимо. На каждое действие Чимин отзывается стоном. Парень чувствует над собой чужое тело. Его руки поднимают над головой и свободный кончик веревки привязывают к спинке кровати. Более беспомощное положение лично ему представить трудно. Он чувствует, как блондин берет в руки его член и буквально исполняет мечту, в последние минуты точно таковой являющейся.       — Ах! Юнни… Хён, — казалось бы, беспорядочный набор слов и стонов, но старший знает, чего от него хотят. Знает, но не сделает. Во всяком случае, не сейчас.       Вместо этого он, продолжая водить рукой вверх-вниз по стволу, целует ключицы, рисует острым кончиком языка причудливые узоры, слабо кусает сосок, совершенно игнорируя попытки Чимина выговорить «пожалуйста». Тянет зубами чувствительную кожу, облизывает и сосёт её, в то же время сжимая основание члена. И тут Пак не выдерживает и срывается на полукрик-полустон.       — Умница, — мягко шепчет Юнги, понимая, что Чимин уже близок к пределу и больше не в состоянии выносить эту, пусть и приятную, но все же пытку.       Пак чувствует, как блондин нежно касается его волос, аккуратно развязывает узел.       — Я хочу, чтобы ты тоже это видел, — объясняет Юнги, когда повязка оказывается снятой.       Вернувшаяся возможность наблюдать за происходящим не может не радовать. Чимин восхищенно изучает взглядом обнажённое тело хёна, будто видит его впервые. Когда тот успел полностью раздеться — Пак упустил. Юнги давит на пробку, и сразу вводит ещё два пальца, выбивая из парня уже откровенно замученный стон. Он прекрасно осознает, что пора бы уже заканчивать, и поэтому следующим движением резко тянет за пушистый кончик, после откидывая игрушку в сторону. Входит резко, почти на всю длину, и замирает на несколько секунд, давая время привыкнуть.       — Хённим… Ах…       Юнги и так вдоволь наигрался, поэтому сейчас приоритетом для него является наслаждение младшего, свой же оргазм он догонит чуть позже. Оба не в силах терпеть медленный ритм, так что парень сразу же начинает ускоряться, безошибочно попадая по клубочку нервов, доставляя фантастическое удовольствие, и сам не замечает, как к стонами Чимина примешиваются его собственные. Вытрахивая последние внятные мысли, заполняя все пространство вкусом грязного наслаждения, парень жадно целует торс и без того разукрашенный следами. Едва он собирается снова коснуться чужого члена, но не успевает даже дотронуться покрасневшей головки, как Пак со сладким, изнеможденным стоном кончает, сильно, почти болезненно, сжимая в себе Юнги, от чего тот тоже роняет глухой стон, уткнувшись головой куда-то в беспорядочные складки одеяла. Тяжёлое дыхание, невероятно высокая температура помещения, его предел так близок, что достаточно всего пары движений, и он выходит, окончательно пачкая пресс Чимина белыми разводами, и сладко целуя пухлые губы. Оба парня выбиты из сил, так что в комнате ещё некоторое время задерживается тишина, нарушаемая лишь грузными выдохами. Частично приведя рассудок в норму и хоть как-то соображая о дальнейших действиях, блондин, отчаянно пытаясь унять дрожь в руках и восстановить дыхание, распутывает затекшие запястья и, кое-как совладав с застежкой, освобождает любимого и от ошейника.       — Тебе не было больно? — наконец здраво оценивая все только что произошедшее, спрашивает парень, взволнованно ожидая ответа.       — Немного, — честно сознается Чимин, и, замечая, как глаза напротив наполняются чувством вины, тут же, привычно улыбаясь, добавляет: — Но мне понравилось.       Парень примерно представляет, как он сейчас выглядит: совершенно измученный вид, на руках остались следы веревок, на бедрах, скорее всего, завтра уже будут красоваться синяки, не говоря уже о его торсе, полностью исчерченном засосами и укусами. Но все в порядке. Они оба знают, что повода для беспокойства нет. И когда Юнги устало падает на кровать, Чимин лениво устраивается на его груди, слушая постепенно успокаивающийся сердечный ритм.       — Хён, ты же меня накажешь так ещё раз? — неуверенно спрашивает Пак, заливаясь краской, хотя, казалось бы, стесняться уже нечего — старший и так все видел.       — Если попросишь, мой непристойный ангел.