Македонские яблоки

«При виде победителей мать-царица пала ниц перед Гефестионом, который был выше ростом Александра и по представлениям персов более походил на царственную особу. Царь успокоил её, добавив: «Не волнуйся, мать, он — тоже Александр». © … Дом укрывал белый девственный кипень. Яблони цвели как сумасшедшие, точно в последний раз, крохотные бело-розовые лодочки лепестков плыли в теплом воздухе, опускаясь в чаши с недопитым вином, оседали на плечах Александра, невесомыми прикосновениями лаская нежную кожу. Один опустился на головку возбужденного члена — и царь смахнул его очередным мучительно медленным движением руки. Добровольной, сладчайшей мукой было наблюдать, как Павсаний, взяв в ладони аккуратную ступню Гефестиона, покрывает поцелуями пальцы и высокую арку подъема, языком обводит круглую косточку щиколотки. Гефестион крупно вздрагивал от изысканной ласки, раскидывал бедра, выставляя на обозрение медно-золотые завитки в паху и крепкий стояк над ними. Александр горел от желания обвить его ладонью, чувствуя бархатистую нежность кожи и подвижную под пальцами упругую вену. Тело Гефестиона — прекрасное, отзывчивое, умное тело — тянулось навстречу привычно и трогательно, — но на этот раз не ему, и неправильность ситуации заводила покруче любых ласк. Павсаний — стремительный разлет плеч и яблонный цвет в кудрях — огладил Гефестиона по груди, задев торчащий сосок огрубевшей от меча ладонью. Тот рвано втянул воздух, чуть прогнулся в тонкой пояснице, прикрыв глаза… Павсаний оглянулся на Александра и получил одобрительный кивок и поплывший затуманенный взгляд. Его Александр! Его бог земной и любовь — буквально — всей его жизни. Всей, без остатка… « Ты правда хочешь этого, милый? Ты отдаешь его мне?» «И тебя — ему» — безмолвно ответил синий взор. «Любящие меня — любите друг друга…» Гефестион весь был будто пропитан солнцем. Павсаний пил солнечный свет с его век и высоких скул, тянулся за поцелуем — и рушился в шелковую алчность губ и языка, в безоглядность им же распаленного желания… …Кто бы мог подумать — неприступный красавец Гефестион, знавший, говорят, лишь одного мужчину — того самого, что полулежал сейчас под яблоней, лаская себя с легкой предвкушающей улыбкой на устах! Гефестион, ставивший верность в любви превыше жизни! Стелется под Павсанием — недавним соперником и практически врагом — под горячий шепот Александра: «Дай ему все, что он хочет… Сделай это для меня, сердце мое, Тион…» Послушно прижимается, притирается горячим фаллосом, оставляя на коже живота Павсания влажный след смазки, оплетает длинными ногами, целует так, будто вдруг распробовал сладчайший, редкостный фрукт и постанывает от наслаждения прямо в раскрытые губы. А Павсанию уже мало — столько неизведанных уголков в этом прекрасном теле… — Смотри, Павсаний, — подобравшись поближе, жарко зашептал Александр — Я тебе сейчас кое-что покажу. — Тион, перевернись… Покажись мне, филэ… вот так, шире… прогнись сильнее… От открывшегося зрелища Павсанию снесло последние остатки разума. Царский фаворит, гордый, ревнивый и безупречный, стоял перед ним, опираясь на локти и прогнув изящную спину, а Александр, разведя ему ягодицы, двумя пальцами оглаживал раскрытый вход, то вставляя их до самого основания, то просто кружа рядом, млея от требовательного: «Еще!» — на выдохе, изнемогающим от страсти голосом… — Хочешь его? Как меня хотел? Скажи же, Павсаний! — Да, в Тартар вас обоих… Да! Царь склонился ниже, золотые кудри рассыпались по влажной пояснице дрожащего от возбуждения Гефестиона. Павсаний приподнял сияющие пряди и перебросил их на одну сторону, открывая себе обзор. Дыхание перехватывало смотреть, как язык Александра бесстыдно проникает в тело любимого — длинный, упругий, настойчивый, движется в нем в известном обоим ритме, срывая с уст партнера гортанные невнятные вскрики… — Теперь ты, — Александр смотрел исподлобья, точно львенок, тонкие крылья носа раздувались, влажно блестели заалевшие натруженные губы. Летел и летел на плечи неугомонный яблоневый цвет… — Ксандре, — жалобно позвал Гефестион. — Ксандре. И, переместившись, царь вложил в покорно открывшийся рот потемневший от прилива крови фаллос, облегченно застонав в родном сладком плену. — Держи, любовь моя… весь твой. …Каким же нежным оказалось его нутро, как странно, едва уловимо ощущался там вкус Александра! Как затрепетали, сжимаясь, чувствительные стенки, будто Павсаний не языком его пронизал, а лучом солнечным! От движений любовника у себя во рту Гефестион подавался назад, глубже нанизываясь на язык бывшего соперника… Наконец, не выдержав более этой пытки, юноша въехал в него каменным от похоти членом одним слитным движением, до упора, до поджавшейся в нетерпении мошонки. … Вот они и стали одним целым, все трое. Так, как бесплодно мечталось Александру теми далекими юными днями, в другой жизни и в другом мире. Захлебываясь стоном, спуская глубоко в горло любимого, царь, будто сквозь туман, видел напротив и в наслаждении прекрасное лицо Павсания, широко распахнутые карие глаза. — Меняемся, — прошептал он, и уже через пару мгновений принял в себя фаллос Гефестиона, пульсирующий подступающим оргазмом, с готовностью приоткрывая губы навстречу Павсанию, робко ткнувшемуся в них жарким своим естеством. Мускусный запах семени и пота смешивался с ароматом цветущего сада… Невыносимое, ярчайшее счастье духа и тела затопило Александра. Больше не осталось ни боли, ни съедающего заживо чувства вины, — все в его мире было правильно, наконец. Один пришел в его жизнь первым, другой вторым, — но значило ли это, что в ней не найдется теперь места обоим? Они залили его одновременно с обеих сторон, заставив пожалеть лишь о том, что все так быстро закончилось. Наполненный до краев, совершенно целостный — впервые за долгое время- Александр откинулся на траву, с нежностью глядя, как рядом, обнявшись, опускаются оба его любовника. Гефестион с трудом оторвался от Павсания, подарив юноше еще один благодарный поцелуй, уронил длинноволосую голову на родное плечо. — Ты полюбил его, филэ… я и не сомневался — ты ведь тоже Александр. Моя половина — как же могло быть иначе? — Жаль оставлять его здесь, — вздохнул Гефестион, глядя, как Павсаний тянется за винным кувшином. — Почему отсюда никто не возвращается, Ксандре? — Полно, друг мой, — беспечно засмеялся юноша. — Не смотри так печально. Мы встретимся в свой срок и тогда уже не расстанемся никогда. Павсаний смотрел светло — а Гефестион вдруг вспомнил его лицо много лет назад, — такая же светлая улыбка над двумя ранами от копий. Может быть, истина уже тогда открылась ему, в последний миг его земной жизни? — Вам пора, — на ладони Павсания алым рубином пульсировало египетское кольцо, незапамятных времен и незнаемых краев артефакт, исполняющий только одно, но любое желание. — У меня для вас подарок, кстати. С высочайшего разрешения Аида, вы можете унести его с собой и даже употребить по назначению без вреда для земной жизни. Только не открывайте, пока не окажетесь дома. — с этими словами юноша отломил ветку, исходящую пышным цветением, и завернул ее в кусок хлопковой ткани. — Идите сюда, я помогу вам умыться… Колодезная вода была холодна, и они еще смеялись, плескаясь, как дети, однако, горечь расставания уже осенила их своим крылом. Закатное солнце освещало ярко и беспощадно — и резкие горькие складки у губ Александра, и серебряные нити в волосах Гефестиона, и все бесчисленные рубцы и шрамы на идеальных прежде телах. И лишь Павсаний был юн, как весна и весел, как птица. — Не печальтесь, любимые. Мы встретимся, — повторял он, обнимая обоих по очереди. «Так скоро встретимся» — подумал он, когда две стройные фигуры растаяли в алых сполохах заката. К ногам его покатилось пустое, угасшее кольцо. ******* Молчание — золото, так говорят мудрые. Весь покой заливало золото заката (здесь тоже был вечер, солнце мира живых катилось к горизонту, как упущенный из детских ладошек мяч), и золотые потоки молчания текли сквозь них, сидящих рядом, рука в руке — до боли крепко, не разорвать. — А знаешь, Ксандре — сказал Гефестион, как орел, не мигая, глядя на закатное солнце, — все же я не хотел бы тебя туда провожать… — И я тоже, — вздохнул Александр. — Давай уж как-нибудь… вместе. Кстати, что там цветочки Павсания, филэ? Гефестион пожал плечами и вместо ответа встряхнул над ложем принесенный с собой сверток. — О боги, Геф, — яблоки! Наши, македонские, из Миезы! Так с тех пор и не ел их… — Я тоже, Ксандре. Я тоже. Яблоки раскатились по постели, частью попадали на пол, на тканые золотом персидские ковры — и лежали там, такие неуместные и правильные одновременно, и крепкий кисловатый яблочный дух перекрывал изысканный аромат курений и ароматических свечей. — Знаешь, я никогда не питал к нему настоящей ненависти, — откусив кусок ароматной мякоти, проговорил Гефестион. — К Павсанию. Он был твоей золотой пешкой, и я в глубине души всегда его жалел. А когда он сделал то, что сделал, и погиб, я поймал себя на мысли, что хотел бы знать его лучше — но было поздно… — Вот почему ты загадал именно это! — Мне казалось, что тебя бы это порадовало. — Все-то ты знаешь, филэ! — Александр жевал с аппетитным хрустом, тоненькая струйка сока потекла по подбородку. Гефестион аккуратно поддел ее пальцем, слизал. — А как же! Я ведь — тоже Александр, любовь моя!