Причина

Рику кажется, что, даже если он сотрёт себе память хорошим мозговыносом, он все равно не забудет. Эти костлявые бедра, дрожавшие, когда Рик осторожно разводил их в стороны в самый первый раз. Эти тонкие руки, вцепившиеся в простыню. Слипшиеся клочками от пота волосы, падающие на влажную, раскрасневшуюся кожу лица. Так же слипшиеся — только от слёз — ресницы, болезненно нахмуренные брови. Будто полупьяный, размазанный взгляд — когда все начинается, вымученная улыбка — когда всё заканчивается. А потом случается опять и повторяется вновь и вновь, пока пиздюку не приходит пора уезжать в колледж. Рик тащит его на какую-то планету, на которой каждую ночь можно любоваться северным сиянием и метеоритным дождём. Глядя сквозь окно корабля на сверкающее небо, он бездумно гладит лежащего на нём Морти по голове. Иногда проводит ладонью вдоль спины. Прикасается губами ко лбу. Они одновременно так рядом, но уже так далеко, что почти порознь. — Я приеду... через две недели, Рик, на выходные, — говорит Морти ему на ухо, щекоча своим дыханием. Рик угукает и стягивает с себя мальчишку, кладет рядом и обнимает, прижимая к себе. Ему не хочется отвечать на это одной из тех глупых, бессмысленных фраз, любая из которых может оказаться ложью уже через три часа, а то и через пять минут. Или таким же бессмысленным обещанием, которое чревато не только необходимостью его сдержать. Но и ответным обещанием. А он на хую своём вертел всякие там обещания. Срал на них. В гробу их видал. И не один раз за всю свою, наполненную говном вперемешку с приключениями, жизнь. «Приключения». Тащить пиздюка в соседнюю галактику или в другое измерение за неведомой хуйнёй, лупить неведомых тварей. Ржать над тем, как он, весь в дерьме и кровище, бесится, но все равно почему-то верит, что его спасут. Что всё кончится хорошо. Несколько раз всё едва не заканчивается очень и очень плохо, но он каждый раз вывозит. А если бы не вывез хоть раз? Если бы они подохли? А если бы парень подох? Вот заебись было бы приключение, право слово. Сидя на столе в подвале, пока Рик перевязывает его раны и обкалывает какой-то ранозаживляющей дрянью, Морти поливает его грязью, называет садистом, спрашивает, за что он так с ними поступает. «Не знаю, Морти, может быть, я просто ненавижу себя», — отвечает Рик первое, что приходит в голову. «Ну так убей себя, вали сам в открытый космос в одном скафандре, а не меня посылай, говнюк ты конченный!» — злобно кричит плачущий Морти. При чём тут ненависть к себе, если всё выглядит, как ненависть к нему? Пожалуй, не каждый извращенец — а уж Морти и подавно — понял бы этот извращённый кайф: наслаждаться чужой болью, которую чувствуешь, как свою собственную. Болью, которую испытывают из-за тебя, которую, считай, сам же и причиняешь. А потом исцелять от неё же. Чувствуя себя богом для одного-единственного маленького заморыша, на котором свет клином сошёлся. Крыть его матом за очередной косяк, издеваться над ним, унижая его и без того униженное подростковое эго. Делать вид, что тебе на него похуй, что он ничего не значит. А потом сходить с ума, видя, как он заливается слезами. Потому что ты для него и царь, и бог, и солнце ясное. Потому что он пиздец как хочет тебе понравиться. И невдомёк ему, насколько он, блять, нравится. Наивный и нерешительный. Влюблённый по уши и полностью твой. Боящийся, что ты его убьёшь в случайной вспышке гнева. Или забудешь по пьяни, проебёшь в паре сотен парсек от дома. Или улетишь в приключение без него. Вот просто пиздец страшно. Похуй, что его выволакивают посреди ночи из кровати. Похуй, что утром он падает мордой в тарелку от усталости. И на то, что он едва жив остаётся в этих «приключениях», — вообще похуй. Вот если ты перестанешь его таскать с собой по всевозможным жопам — это, блять, самое страшное, что может с ним случиться. Или что мама с папой, огорченные его успеваемостью или пиздецом, устроенным вами в гараже, запретят ему с тобой дружить. Ужас-то какой. Друг из Рика, конечно, что надо. Самое оно для заикающегося школьника, которого чморят одноклассники, неспособного двух слов связать, оставшись наедине с симпатичной девчонкой. По итогу этой охуительной дружбы мы умеем обезвреживать нейтрино-бомбы. Вести тарелку в условиях космического боя. Перезаряжать любое из всех известных видов оружия. Отстреливаться от мутантов и иных форм жизни, что не мешает потом мучаться совестью и обвинять Рика в жестокости. И — бинго! — трахаться в зад. Бонусом — отсасывать член, вполовину не так умело, как любая из шлюх, с которыми имел дело Рик. Но Рика это не напрягает. Выглядит заебись, а если кончить на лицо — хоть фотографируй и в рамку вставляй. Произведение искусства, еб ты. — Не забудь только и будь дома, хорошо? — шепчет мальчишка, хватаясь за его руки, тыкаясь в них губами, которыми буквально пять минут назад так очаровательно водил вдоль другой его части тела. Рик мычит что-то нечленораздельное, что можно понять и как «да, конечно», и как «иди нахуй». «Иди нахуй, пошёл вон отсюда, пёс, не мешай, делай что велено, не путайся под ногами». Это вместо «дай обниму» и «мне хорошо с тобой». Это чтобы отвадить хоть на пару часов от себя, а то ведь невозможно удержаться и не схватить в охапку, затолкать в тарелку и выебать где-нибудь на лунной орбите или прямо на соседнем с домом пустыре. Как их не спалили, непонятно. Он вжимал мальчишку в стену прямо в гараже, опрокидывал на верстак, лез ему под майку, случайно встретив по пути в ванную. Однажды они едва успели отскочить друг от друга — Джерри за каким-то хуем припёрся в гараж. То ли банку открыть, то ли кинуть предъяву по поводу счёта за свет. Хорошо хоть, просто сосались, а не еблись. Как перестать думать членом, если он пялится все время, если он готов всегда, постоянно, будто течная сука из какого-нибудь омегаверсного мира? Перестрелка с жуками, дёргание за тестикулы отвратительного ксеноморфа, исторжение из себя гигантского паразита — и он ненавидит тебя, ведь это ты виноват во всей этой хуйне. Ненавидит всей душой ровно до того момента, как ты к нему прикасаешься — дома, в гараже, чтобы смазать царапину антисептиком. Это слегка нервирует, но без этого ты уже не можешь. Не сможешь. Что делать, нахуй? Кто же знал, что пиздюк возьмёт и соберётся в сраный колледж? — Морти, ты уверен? — без дурацких, во все дыры выебанных им надежд, просто на всякий случай, спрашивает Рик. Морти думает над ответом. И вся Рикова жизнь, смысл которой — развлекать этого недоноска, идёт нахуй, валится в сточную канаву, потому что пиздюк думает и размышляет, по-настоящему, сука, думает. И решает, что да, ему действительно, блять, охота изучать законы Ома и Ньютона именно за ебаной партой. — Никто не умнее тебя, Рик, — пытается объяснить Морти, и Рик глотает из своей фляги что-то покрепче водки. — Н-но когда тебе задают вопрос, ты... у тебя выходит целый научный трактат, и, чт-тобы его понять, мне три дня с Википедией сидеть надо. Я вы-выучусь, Рик, и вернусь к тебе... и смогу помогать тебе, как... как настоящий напарник. Ага, вернёшься ты, мрачно думает Рик. Нахуй тебе я, Морти. Симпатичные одногруппницы с сиськами на любой вкус, размер и цвет. Симпатичные, мать их, одногруппники, испорченные, как даже Рику не снилось. Развратные преподаватели... Которым всего тридцать лет, у которых Ауди или Порше вместо тарелки из мусорного бака, а учёных степеней больше, чем у него морщин на жопе. Хочется врезаться башкой в стену, чтобы прекратить думать об этом. Или убить мальчишку, чтоб навсегда, на веки вечные остался только, блять, его и ничей, мать их всех за ногу, больше. Но вместо этого Рик кивает и снова пьет из фляги. Его время ушло, а может, и вовсе не наступало, и лучше бы ему не возвращаться тогда домой. Где кроме обиженной дочери, тупого зятя и их случайного ребёнка его ждал ещё один. Неслучайный. Нежданный-негаданный, мать его, придурошный, вечно зарёванный, пиздец какой жалкий, надоедливый, мелкий, паскудный гаденыш. Которого если не видишь дольше пары суток — тоска заедает. Штурман, ебать. Напарник, Господи спаси. Да мне даже сиськи, которые парой лет раньше тебя из той же пизды, что и ты, вылезли, — и те больше помогают. Чмо ты дебильное. Наверно, Рик и в самом деле просто извращенец. Даже жираф в качестве любовника более логичен, чем... — Морти, имей в виду, если у тебя мозгов не хватит учиться, я-я не стану пудрить мозги пре-эээ-подавателям, клеить им фальшивые воспоминания о том, какой ты умный, подделывать результаты тестов и всякая такая фигня. Рик шутит, и Морти облегчённо вздыхает. Рик не сердится, и Морти счастлив. Подходит близко, задирает голову, смотрит в глаза. Не сомневается, что его поцелуют. Маленькая сучка. И ты его целуешь, не вкладывая в процесс ни грамма ласки, которая выдаст тебя с потрохами, расскажет о том, как тебе больно. Грубо вылизываешь его рот, прикусывая тут же распухающие губы, грубо засасываешь их и его язык, не давая возможности усомниться в том, что тебе, в общем-то, только одного надо. А тебе и в самом деле надо только одного — владеть им, слушать, как он стонет, смотреть, как дёргается и изгибается от прикосновений. Свет клином сошёлся. И это разве боль? Пфф, ерунда вообще. Да ты через три дня уже забудешь его лицо. А через неделю — и голос, нежно и хрипло выговаривающий твое имя. Но когда наступает утро, ты по привычке ждёшь за кухонным столом, как он спустится к завтраку и бросит на тебя смущённо-бесстыдный взгляд за спиной у Бет. А потом уходишь в гараж и вертишь в руках какую-то механическую игрушку, единственное назначение которой — доказать всем вокруг, насколько ты неебически крутой. И понимаешь вдруг, что некому больше доказывать. Сто километров, которые вас разделяют, — ничто по сравнению с сотнями парсек, которые вы преодолевали ежедневно. Но это сраное ничто преодолеть гораздо труднее. Более того — ты просто не должен этого делать, не имеешь права. Потому что он там учится, привыкает к обстановке, делает что-то блестящее, устраивает свое будущее. Нахуй шлёт тебя с твоими бластерами и космолётами. Соседи по парте, конспекты, вечеринки и бухло. Это взрослая жизнь, а не те игрушки, которыми наполнена твоя. Вот теперь больно. Настолько, что даже смешно. Рик берет портальную пушку и сваливает. Возвращается через пару дней, чтобы показать дочери, что не собирается опять бросать её. Шутит по поводу нового поклонника Саммер. Хуесосит Джерри. Хвалит оладьи Бет. Успокоив всех, сваливает опять. И когда Морти приезжает домой на выходные, Рика нет дома. Родители и Саммер радуются приезду Морти, восхищаются подаркам, которые он для них привез. И обмениваются тревожными взглядами за его спиной. Никто не понимает, почему Рик не появился. Бет сама настроила напоминание на его телефоне, когда Морти уехал. Морти не подаёт виду, как ему тошно, улыбается и рассказывает новости. Но улыбка всё чаще уходит с его лица. — А Рик не говорил, собирается ли приехать? — спрашивает Морти, понимая, что не должен скрывать от семьи свое настроение. Никто не знает, чем они занимались по вечерам, перестреляв всех врагов и перепрятав все найденные ими клады. Но все знают, сколько времени они проводили вместе. Бет сочувственно качает головой, и даже Джерри ободряюще хлопает его по плечу. Подождав до полуночи, Морти уходит спать. В колледже у него режим, никто никуда не таскает его по ночам, и он быстро засыпает. Ему снится, что Рик всё-таки приходит, берет его за руку. Гладит по лицу, целует — ему даже снится запах перегара, сопровождающий каждый из их поцелуев. Морти просыпается на мокрой подушке, с грустной улыбкой общается с семьёй за завтраком и собирается обратно. Бет обнимает его на прощание и ласково шепчет на ухо, что Рик, скорее всего, попал в очередную передрягу, и, как только выберется, обязательно приедет. Морти с трудом держится, чтобы не разрыдаться. Ведь он хотел пойти в колледж, чтобы стать достойным своего деда, чтобы заслужить его уважение. Он соскучился. Ему тоже было тоскливо. Он бы даже остался дома, чтобы дождаться деда. Но это так глупо и по-детски. А он уже взрослый, и надо топить за свои решения. Взрослый Морти возвращается в колледж. Учеба даётся с трудом, но старания оправдывают себя. На следующие выходные он приезжает с целой папкой фотографий с вечеринок и посиделок с однокурсниками. Но Рика опять нет дома. Саммер вызывает Морти на приватную беседу и рассказывает, что на днях наткнулась на Рика посреди ночи, когда встала в туалет. Он был враспиздень и страшно зол, что попался, под страхом быть замороженной велел ей никому не рассказывать, что был дома. Морти не знает, что и думать, и какого хуя Санчез так себя ведёт. А Рик бухает на альфе Центавра. В системе альфы Центавра дохуя много планет, и на каждой есть где побухать. Он решает, что прикольно будет побухать на каждой, а потом пойти по новому кругу. Возможно, он даже с кем-то там трахается на альфе Центавра, но не помнит об этом даже смутно. Облетев дважды систему альфы Центавра, Рик решает, что все еще не получил полного представления о культуре развлечений в данном участке галактики, и заходит на третий круг. На каждой из планет, вертящихся вокруг альфы Центавра, варят свой мёд, гонят свой первак и растят свою дурь. И эта экспедиция затягивается аж до самого Рождества. Почему он не приехал ни на первые выходные, ни на те, что были потом, ни на одни из последующих? Да ебать мой хуй, а нахуй мне на него смотреть, сказал бы он Сквончи, будь тот рядом. Или Птичьей Личности, не пристрели его та сука из школы Морти. Морти, как поживаешь? Как продвигается закон Ома, Морти? Не переспал ещё там ни с кем, Морти? Какого размера хуй у твоего преподавателя физики, Морти? Рик был пьян и не хотел трезветь, а пьяным приезжать встречаться с Морти не стоило бы. Хотя так хотелось. Просто посмотреть, не изменилось ли чего. На месте ли глаза, нос. Не пропали ли с него веснушки. Да и выебать дико хотелось. Пожалуй, именно этого только и хотелось. Поцеловать, конечно, а потом выебать. Ну или наоборот, как пойдет. Да, пожалуй, всё же сперва выебать. А потом уже — несколько часов беспрерывно целоваться, хватать за волосы и шею, ловить взмахи ресниц, оставлять ему синяки по всему телу — в его комнате, или в своей, или посреди космоса, похуй. Пожалуй, именно поэтому не стоило бы приезжать. Взрослая жизнь и планы на будущее плохо сочетаются с хуем собственного деда, пихающегося им по выходным в задницу будущего гениального ученого. Но на Рождество нельзя было не приехать. На Рождество имеет право не приехать только мертвец. Или будущий мертвец. А Рик не хотел погибнуть от удара сковородой в руке собственной дочери. Или лишиться крыши над головой, что вероятнее. А она бы ему пригодилась, когда-нибудь, когда его отпустит, и он сможет входить в этот дом, не опасаясь, что потеряет контроль и зажмет внука между кухней и дверью в гараж. Все рады Рику, поздравляют с Рождеством и наперебой рассказывают про успехи Морти. Морти то, Морти сё. Ему насрать на успехи Морти, ему нужно только одно — увидеть его глаза. Понять, кто теперь в них отражается — любовник, по которому скучали каждый день, или просто старый ебанутый дед, позволявший себе распускать руки и от того слегка испортивший впечатление о себе, хотя это осталось в далёком прошлом, и поэтому мы даже не будем об этом вспоминать. Здравствуй, Морти. Как дела, Морти? Парочка шуток, достаточно пошлых, про возможные новые отношения Морти. Про его будущие великие открытия. Готов уделать деда, Морти? Кто быстрее соберёт нейтрино-бомбу? Но вся эта лабуда моментально улетает нахуй из башки, когда в дом заходит Морти под ручку с милейшим белокурым существом, обладающим впридачу нежным голосом и довольно симпатичными сиськами. И теперь только один вопрос вертится в башке у Рика — нахуй пиздюк её сюда притащил. Если бы ты пришёл на прошлых выходных, или неделей раньше, ты бы знал, что у меня появилась девушка. Если бы ты не выключил, как последний мудак, свой телефон, ты бы получил от меня сообщение вместе с сотней других, в которых я спрашиваю, куда ты пропал. Всё это Рик услышит, если задаст Морти свой вопрос, но он сидит на диване вместе с Саммер и наслаждается сценой представления новой подружки Морти членам его семьи. — Мама, папа, это Энни, она... эм... аспирант моего профессора с кафедры физики... И она помогает мне с домашним заданием. Профессор назначил её помогать первокурсникам для практики, она хочет стать преподавателем... Так вот он какого размера, хуй его преподавателя. Хуя нет вовсе, но это не мешает пиздец как ревновать. Рик уже и забыл, что есть такое чувство, а то, что оно может овладеть им, гениальным учёным, создающим микровселенные в пробирке, и вовсе никогда бы не пришло ему в голову. Ревность ебёт его сердце почище, чем они на пару с Морти, в два хуя, ебли когда-то несчастную русалочку. Сперва Рику хочется убить — то ли Энни, то ли Морти, то ли самого себя или всех вместе взятых. А потом он кажется себе мерзким старикашкой, невесть что о себе возомнившим. Какой ещё гениальный учёный. Голос бы не задрожал, когда придётся здороваться с этой интеллектуальной сучкой. Взгляд Морти переходит с лица матери на лицо отца, возвращается к Энни. Бегло скользит по лицу Рика, и тот встаёт с дивана, не желая казаться мерзее, чем чувствует себя сам. — Рик, это Энни. Она моя... мы с ней встречаемся, — говорит пиздюк, краснея. Рик пожимает руку девушке, вздыхает про себя с облегчением, сваливает обратно на диван. Исподтишка смотрит на девчонку, пытаясь понять, спали они или ещё нет. Морти обнимает ее за талию, потом его рука спускается чуть ниже, Энни не обращает на это абсолютно никакого внимания. И Рику становится понятно, что с ним все кончено. Даже если пиздюк не наделает с этой мадамой внебрачных детей и, как порядочный джентльмен, не предложит ей руку и сердце. Даже если он разочаруется в ней и выгонит ее из своей постели и жизни, — сейчас она нужна ему, а значит, Рик не нужен. Свобода робко стучится в двери, уже год как закрытые для неё и вполне себе осознанно охраняемые. Свобода от идиотских иррациональных привязанностей. От чувства вины, что совращаешь мальчишку, по совместительству ещё и родственника. Теперь он может трахаться с сиськами, не мучаясь совестью из-за измены. Может бухать, а может и не бухать. Может снова заняться какими-нибудь действительно серьёзными вещами, в которые не возьмёшь пиздюка, потому что они опаснее, чем все их приключения вместе взятые. Для вежливости посидев часок с гостями и выпив шампанского (амеРикосы вообще что пьют на рождество, кто-нибудь знает?), Рик тихонько сваливает к себе в гараж, подмигнув Саммер и шепнув пару слов Бет. Там пытается собраться с мыслями. Поиски смысла жизни никогда ещё не бывали столь поспешными и отчаянными. Где-то в каком-то из ящиков лежит вакуумный аннигилятор, способный отправить на тот свет без крови и кишков, разбросанных по полу. Рик не собирается кончать с собой, он бы хотел кончить с Морти, но Морти научился кончать в пизду, поэтому надо срочно перехотеть Морти. Или аннигилировать аннигилятор. Рик судорожно хватается за промелькнувшую идею — сделать себе искусственную печень, чтобы бухать беспросветно и распрощаться с трезвостью навсегда. Потому что ещё полгода пьянок убьют живую нахуй, а по трезвому Рик не хочет. По трезвому он убьёт Морти, а потом себя. Нет, сначала трахнет, потом убьёт. Блять, да что же такое-то. Мозг себе, что ли, новый сделать вместо печени. Дверь открывается. Явился, не запылился. — Эм... Рик?.. — Чего тебе? — Просто... хотел поздравить с Рождеством, пока... Энни там маме помогает с пирогом. Я тебя, блять, сейчас так поздравлю, ты неделю ходить не сможешь. — Что?! — Ничего. С рождеством, Морти. И... с новым жизненным опытом. Надеюсь, у неё не очень пухлая вагина, Морти? — Рик! — Да что, блять?! — Почему... Почему ты не приезжал по выходным? Я тебя ждал... — Дела были. Это все, что ты хотел спросить? Рик смотрит на него. Каким был, таким и остался. Чуть-чуть подрос за полгода на казённой говядине, обхуяренной ещё при жизни гормонами. А так — всё тот же пиздюк. Заикаться вроде меньше стал. Интересно, хуй сосать не разучился? — Ты... ты любил меня когда-нибудь? Когда-нибудь. Рик достаёт флягу из кармана и пьёт, чтобы занять руки и не ударить идиота. — Ты знаешь моё мнение о любви. И о таких разговорах, которые я на хую вертел. Морти делает шаг, оказываясь совсем близко. Хватает Рика за воротник халата, притягивает к себе и целует. — Очень мило, Морти, молодец. Наконец-то ты научился целоваться не как девчонка. Что дальше? Наставишь рога своей пятикурснице с собственным дедом? Пиздюк краснеет, его ноздри раздуваются. Гневное лицо мальчишки — тот ещё фетиш, Рик любуется им с неприкрытым восторгом. — Почему ты не приходил? — спрашивает Морти, не отпуская халат. Рик берёт его руки и отрывает от себя, чуть наклоняется к нему и говорит: — Если моё присутствие — единственное, что мешало тебе завести нормальные отношения с... эээ... почти ровесницей, то, может быть, все устроилось как нельзя лучше? Тебе семнадцать лет, пора перестать ожидать, что кто-то решит все за тебя, не правда ли, Морти? Морти мнется, потом выпаливает: — А ты не подумал, что мне просто хотелось тебя побесить и показать, что мне тоже на тебя наплевать? Рик взрывается смехом, хотя тут скорее надо плакать. Отсмеявшись, говорит: — Я, конечно, знал, что ты тупой... Но, Морти, на этот раз ты превзошел сам себя. И даже, пожалуй, своего отца. Его прерывает удар по лицу, и от боли и неожиданности Рик приходит в ярость. Встряхивает мальчишку за плечи. — Ты, блять, уебище мелкое, ты думаешь вообще о том, что делаешь? Хуй с ним, с тем, что ты дерёшься, как баба... Но, блять, зачем впутывать посторонних людей в свои отношения, если ты их ещё не закончил? Ты думаешь, твоей тёлке будет сильно приятно, если ты изменишь ей сразу после знакомства с семьёй? Мне-то похуй, но ты-то у нас грёбаный поборник всякой чуши типа морали и справедливости, как ты докатился до такого? Придурок молчит, на его глазах появляются слёзы. Всё, как обычно, Господи. — Вы трахались? Морти кивает, и слёзы текут рекой. Рик еле держится, чтобы не врезать ему. — И теперь ты привёл ее и знакомишь с семьёй, хотя сам собираешься переспать со мной? Пиздюк опускает глаза, думает секунду, затем качает головой. Рик отпускает его и говорит сквозь зубы: — Нахуй вали отсюда. — Рик... прости меня! Я хотел насолить тебе, когда начал с ней встречаться... но потом привязался к ней... Я не знаю, что мне делать... — Нахуй идти, вот что тебе делать, — рычит Рик. «Привязался». Вот чмошник. Весь в отца. Ебануться можно — за три сраных месяца он, видите ли, привязался к полузнакомой тёлке, разрешившей ему присунуть свою пипирку ей между ног. — Вали в свою Альма-матер. Трахай свою Энни, или Элли, или как там её... сколько тебе угодно. Я даже приду на крестины первенца. А если ты назовёшь его в честь меня, я даже не набухаюсь и скажу какую-нибудь речь. И пообещаю не трогать его. Нигде, Морти, понимаешь? Мальчишка закрывает лицо руками и плачет навзрыд. Садится на пол перед Риком и ревет. Господи. Взрослая жизнь, вечеринки, кафедра физики. Да ему в ясли надо, а Рику — его нянькой, но кто ж его пустит-то, он сам первый полицию на себя вызовет. — Думать надо башкой своей тупой, Морти, — говорит Рик, и мальчишка всхлипывает. Сопли текут из его носа, он шмыгает носом и выглядит невероятно жалко. В точности так, как обычно, когда Рик глумится над ним. Рик садится рядом, обнимает его, и он не отталкивает старика, как сделал бы тот на его месте. Он ревёт, уткнувшись Санчезу в плечо, заливая его слезами, и Рика дико флешбечит их первым с ним поцелуем. Тогда мальчишка точно так же рыдал у него на плече, рассказывая про какую-то рыжую сучку из класса. За каким-то хуем Рик решил посадить его к себе на колени, и видит Бог, он не был тем, кто совратил мальчишку, и тем, кто первым потянулся, чтобы поцеловать. Но сейчас, когда совращено уже всё, что можно, очередь Рика вести себя, как последний дурак. — Мне похуй, Морти, — говорит Рик на ухо жующему сопли пацану. — Если мы смогли обмануть твою мать, то сможем и жену. Если, конечно, она первая тебя не бросит из-за размеров твоего члена... Мальчишка смеётся сквозь слёзы. Рик проводит языком по мокрым дорожкам на его щеках, затем — по дрожащим губам. — Я думал, ты там трахаешься со всякими... инопланетянами или ещё кем-то... — шепчет Морти, вскидывает на него блестящие от слез глаза. — Мудила ты, Морти. Я уже год без тебя не трахался, — говорит Рик, и ему похуй, что он, скорее всего, врёт. Он скажет что угодно и кому угодно, лишь бы вернуть себе этого маленького засранца. Он пойдет и скажет Энни... или Элли, что у него рак, и Морти должен ухаживать за ним до конца его дней, а там посмотрим. А можно ничего не говорить, а просто ебаться за ее спиной, пока не надоест или их не застукают. Приезжать к нему в колледж и трахаться в его комнате в общежитии до одурения, кусаясь и царапаясь, вылизывая друг другу яйца, крича имена друг друга себе в кулак, чтобы не услышали те, кому ещё рано что-то узнать. Нет ничего плохого, чего бы они не делали вместе. Но он постарается придумать ещё. Просто чтобы было интересно. Просто потому, что им так хочется. А пока просто запрет дверь в гараже. Ведь чтобы изменять жене, сперва нужно на ком-то жениться, не правда ли?