Wolf.

Примечание: Фенрира смогла сковать лишь одна цепь, скованная гномами из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны, и называлась она - Глейпнир. «Рукоять упёрлась под язык, а острие — в нёбо. И так распирает меч ему челюсть. Дико он воет, и бежит слюна из его пасти рекою, что зовётся Вон. И так он будет лежать, пока не придёт конец света».       Тьма не способна окутать его сполна, не способна унять боль от меча, пронзающего верхнее небо, словно жертва удара не сын Лукавого Бога Огня, а всего лишь ничтожная собака, приминающая пожухлые травы когтистыми лапами в северных лесах. Пламя разгорается внутри тела, пожинает плоды собственного деяния, обращает в прах, но бежать некуда. Довериться Асам - глупая затея, даже если твой Отец один из Них, однако способен ли был он предугадать, насколько фатальным окажется это проявление слабости? Гнев нарастает в душе с каждой секундой, подпитывает адское варево, смешивает раскаленные мышцы с кровью, потрохами, ошметками собственной плоти, что раз за разом, словно обуглившийся Иггдрасиль, пускала корни глубже, удерживая на себе все миры. И все же каждый раз, стоит лишь на мгновение утратить связь с реальностью, забыться, поддаться всепоглощающей ненависти - сталь слабеет, словно играет нечестной игрой, издевается над ним.       Сколько раз он пытался разорвать эти тиски в клочья? Клыки впивались меж звеньев, скрежет их разносился во Тьме, настойчиво тянули в разные стороны, мышцы с одной лишь целью - сорвать оковы, - напрягались вновь и вновь. Каждый раз - безрезультатно. Очередное натяжение срывает вопль: дикий, безудержный крик, и когти впиваются в гордую породу, пока владелец оных представляет вместо гранита - головы лжецов.       Века пролетают мимо, окрашены алым, полнятся ненавистью и отвращением к миру, в котором Он заточен. Жалкие Асы стали настолько слабы перед ним, что единственное, чего Он ждет - того дня, когда оковы спадут с Его плеч, разлетятся в прах. Ему хватит и пары мгновений, чтобы стереть навеки все миры, с таким "трепетом" выстроенные Богами. Пламенные глаза не видят снов, не видят ничего, кроме необъятной Тьмы, окутавшей место Его заточения. Мир вокруг Ему чужд, и Он слеп к его пресловутым богатствам. По своей ли воле Он видит себя им равным? По своей ли воле в больном и истерзанном годами рассудке появляется образ себя самого, обличенного в плоть Богов, стоящего рядом с Отцом, что огненной усмешкой одаривает каждое Его появление. Узы? Нет, жалкое их подобие. Златые ворота и ломящиеся от яств дубовые столы - не это ли мечта любого смертного, добровольно бросающегося на клинок? Валхалла - вот, где кипит жизнь, что вызывает отвращение, вырезанное шрамами цепи на коже.       Взгляд расширяется резко, бросается к собственным рукам, те - к горлу, но цепь, сдерживающая Его, исчезла, серебряной нитью оставаясь лишь в памяти. Легкие сдавливает в восторженном вопле: Он свободен. Он жив. Он способен собственными руками сломить десяток шей.       Он рвется вперед, бросая крупное тело к столу, вырывая меч, что пронзал главное блюдо - огромный кабан, коих не видывали мидгардцы на своей земле. Ярость, сдерживаемая годами, не способна утолиться одним телом, и кровь льется рекой под уверенными взмахами руки. Он не дрогнет, не испугается крови, не получит ни одного удара в собственную плоть, но все, кто окружал Его, окажутся на золоченом полу, лишенные рук, голов, - жизни, которую они итак утратили, появившись на святой земле Асгарда. Златой дворец - не иллюзия, и Он быстрым шагом устремляется к тем, кто устроил этот вековой театр, обратившийся рекой крови. Шаг, еще один - жалкая попытка, - но Он стоит на месте, и любое движение отдается режущей болью тысячей игл, что пронзают Его. Вновь. Чувство знакомое до дикого вопля, и боль, отчаяние смешиваются в Нем, отдаются тысячей голосов всех тех, кто пал от Его рук. — Ты сделал неправильный выбор, Фенрир, — глас рассудка Ему не знаком, и мерещится, словно безумие, прежде существовавшее лишь в душе, становится явью, принимает физическую, почти человеческую, оболочку, появляется человеком в серебряном одеянии, чьи глаза смотрят слишком мягко, словно в жестокой насмешке, к которой Он не был готов. Он видел этот взгляд? Никогда прежде. Даже Великий Тюр смотрел на Него с отвращением, пронзая пасть собственным мечом. От привкуса давно покинувшей уста крови Аса лицо искажается в полубезумном оскале, а очередной рывок заставляет забыть о преграде, только вот Ему не вырваться. Он понимает это. Цепь душит, и колени сталкиваются с золотом, омытым кровью - Он падает вниз, становясь на колени. Он не отмоет своих рук, но желает ли? Образ, отлитый серебром, опускается перед взором, и светлые одеяния, прежде казавшиеся непорочными, впитывают кровь сотен умерших. До тех пор, пока последний клочок плаща не меняет витиеватый узор с белого на цвет неразбавленного вина. Теплая ладонь касается Его лица - кто этот глупец, что осмелился подойти к Фенриру так близко! - но Волк не терпит такого, не станет никогда - впивается клыками в темную кожу, желает разодрать ту, смять конечность, вырвать из локтевого сустава, кроша тот в порошок, лишить наглеца такой, очевидно, лишней ему конечности, но...не может. Клыки соскальзывают, словно по ледяной кромке, и из легких вырывается дикий вопль отчаяния - Он в то же мгновение догадывается, кто перед Ним. Что перед Ним. И безмятежное лицо образа, облаченного в кровь, соединившись с его истинной сущностью, принимает на себя всю ярость. — Заткнись, я сыт твоей игрой, — Он скалится, словно дикое животное, выбравшееся из капкана и жаждущее мести. Кажется, еще мгновение, и позвоночник изогнется дугой, жесткая шерсть взметнется в воздух, становясь дыбом, заискрится синим пламенем Адского пепелища, и дикий вой разверзнет земную твердь под ним. Острие меча, все еще зажатого в руках, скользит мягко, почти ласково, оглаживая напряженные и скованные ужасом мышцы, поднимаясь все выше, ближе к трепещущему сердцу. Плотный хлопок не является препятствием - бесшумно расходится под давлением, распадается на жалкие ошметки вздрагивая в такт сбитому дыханию, и меч резко стремится к центру грудной клетки, к сердцу, к которому Он так желает пробиться. Вот он - Его единственный шанс сорвать оковы и выбраться на свободу, отомстить тем, кто был жесток, и тем, кто обращался с Ним, как с существом, недостойным жизни.       Под Ним - море крови. По колено в грязи, отчаянии, тщетных попытках оправдаться и доказать свою невинность, но вот она - жестокая ирония жизни, - Он виновен, как никто иной, виновен. Жесткие и тонкие пальцы уверенно смыкаются на предплечье, сжимают выступившую под тонкой кожей сгиба вену, и Он давит в себе, глушит безропотное желание коснуться губами, ощутить заходящийся бешенством пульс, сжать зубами и выдрать к чертям... Он улыбается по-животному дико, проявляя ту сущность, которой боятся безмолвные зрители. Ладонь сжимает крепче, резко тянет на себя и делает оборот, выворачивая сустав, обращая в мелкую крошку. Так, чтобы рука, неестественно вывернутая, была продолжением символизма этой картины. Тело под ним больше не вопит от боли, лишь трепетно дышит в предсмертных конвульсиях, остро чувствуя каждое прикосновение к своей коже: ледяная сталь меча, горячая кровь, покидающая тело с едва слышными всплесками, наполняя брюшную полость, легкие, стекая тонкой изящной струйкой из уголка губ. Но Он не верит тому, что видит - чувство иллюзорности кипит в жилах, однако остановка неприемлема - хотя бы здесь, в этом мире, где Ему нет места, Он должен лишиться своей боли, она уже выжгла все внутри Его туши. Хватит. Клинок упирается в глотку, и рассеченная плоть ниже кажется раскрытой книгой: садись, обними ее крепче, прижми к себе и впитай каждое слово в потоке темной крови, что распустится на твоей белой одежде. Тонкий ребристый хрящ с глухим, влажным треском впускает в себя сталь кисти живописца, позволяя резким движением вверх вспороть глотку, лишая последнего вздоха. Трахеостомия проходит успешно от и до, завершается под нижней челюстью, мягкие ткани нижнего нёба рассекаются следом, выпуская покрытый кровью язык. С уст мгновенно срывается тихий, обезумевший смех, от которого шерсть, цвета воронова крыла, становится дыбом на задворках собственного сознания. Он чувствует себя зверем. Он чувствует себя тем, кто способен вершить чужие судьбы. — Молодец. Хороший мальчик, — похвала, которая уже не коснется Его ушей, срывается с уст "умершего", но Волк глух и слеп, опьяненный собственным триумфом. Картина щедро окрашена вином, давно смешавшимся с кровью, что стекает по поднятым к лицу рукам, украшает узором рун, что принесут лишь больше боли тем, кто увидит их собственным глазами. Пальцы касаются губ, позволяя в бессознательном порыве пройтись кончиком языка по теплу чужой жизни, впитать в себя, поглотить, словно в этом была хоть крупица смысла, и тут же вспыхнуть яростным смехом. Все это - Его оковы, позволившие на мгновение вздохнуть полной грудью, рухнувшие с плеч в Его болезненно-неспокойном сне, очнувшись от которого, Он останется там же - на одинокой скале, под толщами земли, окутанный Тьмой и прекрасной цепью Глейпнир, что сама отпустит Его на волю, провожая алым отсветом некогда серебряного одеяния.