и солнце исчезло

юнджи вытягивает ноги. жаль, что не в гробу. она бы не отказалась лежать в белом гробу, обитом темно-синим бархатом. юнджи прикуривает. тратить деньги на сигареты — неблагодарное занятие. — вы, курильщики, страшные люди, — часто говорит джуни. юнджи согласна лишь отчасти. отчасти — она действительно страшный человек. правда, от сигарет это не зависит. из зала доносится приглушённый рокот телевизора — разбор полетов, бессмысленная полемика, камни чужих проблем, — и юнджи закрывает глаза. слушает несколько секунд этот звук. так для неё звучит дом. /// если знать, с чего всё началось, то началось всё с фортепиано. /// юнджи — это не о цельности характера, а о постоянном вранье. себе. другим. мёртвым, живым, умирающим. — никогда нельзя врать, — сказал ей дедушка, когда она была гораздо младше, а мир — светлее на несколько тонов. — начнёшь врать и не остановишься больше. и она не остановилась. и полетела. и побежала. и — разбилась. юнджи не умеет принимать решения, раздаёт советы — бесплатный буклет о синей жилке жизни, — и мертва уже три года. — если ты будешь врать себе, — говорил дедушка, — то перестанешь себя знать. — если ты соврешь себе, — говорит юнджи друзьям, — то очень классно обосрешься. (как я) /// когда юнджи было пятнадцать, мир разломился — скол небесной чашки и растворённых облаков, — и ноты вспыхнули у неё в руках. ей нужен был совет. ей хотелось быть услышанной. — это не так работает, — любила говорить хосок. знала она много, а грусть в ней — вьюнки, дикие розы и солёная вода. юнджи любила её. а потом ранила. — ты ведёшь себя как ребенок, — хосок много сердилась и волновалась. юнджи — много думала о моменте, где нейроны мозга превращаются в недоеденную кашу на тротуаре. всё было полотном о неприкольном неблагополучии, где у юнджи было три выхода, но она видела лишь два. и потом всё закончилось, чтобы начаться в снежный день вновь. /// от сокджин юнджи сбежала сама. хосок ушла от неё спустя восемь месяцев. милая и добрая чимин выстроила стены — и юнджи о них разбилась. список потерь рос. роса на ресницах не высыхала просто потому, что хотелось, чтобы она высохла. юнджи смотрела на джуни, на тэхен, на младшую чонгук — и внутри зарождался отчаянный крик. /// — бросив что-то однажды, — говорила сухен-сонбэнним, её учительница, — ты так и будешь бросать всё, колыхаться в безвоздушном пространстве, не зная, что делать. юнджи оспорила это в пятнадцать. в девятнадцать — поняла. за три года шрамы стали бледными, а смех — оттенком воздушного лета. что из этого было настоящим, юнджи не желала думать. /// юнджи вытаскивает наушник на улице. мороз — краснота на пальцах и ладонях. снежинка тает на её щеке. она смотрит на место, в котором выросла. из которого бежала. которое горело и снилось. юнджи думает: что будет, если я зайду туда? юнджи думает: у меня ведь есть, чем похвастаться, что рассказать, будет здорово поставить точку. (у точек рождаются хвосты — запятые — кометы — тысячами несутся в неизвестность) юнджи делает шаг случайно. и её пальцы замирают на ручке двери. она так и стоит, в тёмном коридоре между дверями. слушает. этот звук — звук её самых глубоких страхов. музыкальная школа живёт, дышит, смеётся юными голосами — в ней вечная весна и мудрость вступает с высокой ноты. юнджи выдыхает. и заходит. ничего не меняется. мир не падает ей на голову. дети не оборачиваются с презрением. учителя — приветливость и улыбки. юнджи скручивает боль. а потом она видит сухен-сонбэнним. они усаживаются на диван — новый, серый, просторный, — и женщина спрашивает, как она живёт. юнджи рассказывает. весело. с улыбкой. а потом меткие вопросы — в ножи, в ядовитые стрелы, в пули, которым до виска — сантиметр. — что ты собираешься делать? — спрашивает сухен-сонбэнним. обычно у юнджи есть ответ. заготовленный, выученный. она молчит. смотрит на бледно-зеленый пол в чёрную точку. хосок говорила, что — юнджи закрывает глаза. теперь неважно, что она говорила. — я не знаю, — тихо произносит она и переплетает пальцы. внезапно всё становится тяжёлым, и она горбится. уменьшается. — у тебя есть точка опоры? внутренняя, я имею в виду, — юнджи слушает этот спокойный голос, и в ней рождается скулеж. у неё ничего нет. — нет, — отвечает она, — не уверена. не знаю. я не, — внезапно всё становится сложнее — жженные листы с концертом на полу её комнаты, — и она натянуто смеётся. — я не знаю себя? сухен-сонбэнним улыбается коротко и знающе. — а никто не знает, моя дорогая, — говорит она, — мы всю жизнь ищем себя. но для того, чтобы найти, тебе нужна опора. они много говорят. о родителях, о том, что нужно спасать себя — «я не смогу, правда, я буду винить себя всю жизнь, если что-то случится», — «юнджи, ты уже не маленькая девочка и должна понимать, что вытянуть ты их не сможешь, у тебя есть своя жизнь, ею и занимайся» — «но как? я привыкла помогать им, я привыкла, я не умею иначе», — и потом сухен-сонбэнним говорит: — я помню, как джису пришла ко мне после твоего последнего концерта, — юнджи вскидывает голову и не дышит, — ты играла... листа, не так ли? в общем, — она поправляет платок. он красный и расшит зелёными нитками. — она пришла и сказала мне: «с юнджи что-то не так». мы знали, милая, мы видели, ты не живёшь в безвоздушном пространстве, — а потом, без перехода, продолжает: — ты единственная из всех учениц, которая не пришла за помощью. ты не приходила плакаться о программе, не приходила разбирать её, а мы ждали тебя. юнджи прокручивает — кассетная запись декабря, холода и мёртвые клавиши под пальцами, — слова о том, что с ней было что-то не так. она не думала, что это будет видно. она сломалась и умирала — и музыка кричала и умирала вместе с ней. — в этом моя проблема, — она натянуто смеётся, — я не... ну... знаете, — юнджи откидывает волосы и её улыбка становится меньше. — я не открываюсь. — да, я знаю, — спокойно говорит сухен-сонбэнним, — ты закрываешься. мне жаль, что с тобой это произошло. что ты одинока. юнджи качает головой — не отрицание, но непринятие, — и поджимает губы в улыбке. горечь в ней — кофейный остаток. — я не могла иначе. правда. — ты не обязана оправдываться. ты уже взрослый человек. — я не оправдываюсь, я просто правда, клянусь, не могла иначе. я чувствовала, как, — юнджи чуть размахивает руками. они обе хранят отпечаток. — как задыхаюсь. я подходила к фортепиано и не могла играть, меня просто трясло, понимаете? я смотрела на всю эту программу и просто не могла. они говорят ещё и ещё. никому юнджи не рассказывала о многих вещах. ни в одной из песен не писала правды — полутонами, подсказками, вывернутой пуховой частью, чтобы ей было легче. но правда рождается у неё в горле — белые таблетки, смех надрывом и объемы слов, — и она говорит. и её слушают. и её не осуждают. а потом юнджи говорит то, о чём боится думать. боится даже в шутку произносить это. — было бы смешно, вернись я, не так ли? — произносит она спустя полтора часа диалога. — это твоё, — отвечает сухен-сонбэнним, — я всегда тебе это говорила, моя дорогая. у юнджи сдавливает горло. ей становится так страшно, что она просто молчит с минуту — туловища мыслей, простреленных её неуверенностью. — я не, — она хочет остановиться, но не может. устала. — я не могу вернуться. — почему? — искренне удивляется сухен-сонбэнним. склоняет голову набок. — я... (не знаю, смогу ли. не заслуживаю вторых шансов. люди бегут от меня. я бегу от себя. я поступила некрасиво. мне так стыдно. мне так стыдно. я так сожалею. я не знаю, смогу ли. я хочу, чтобы эмоциональная мясорубка кончилась, я так устала) — я не могу просто заявиться туда так, словно всё отлично, — говорит юнджи медленно. мысли — мусор масляных красок. — можешь, — ещё более удивлённо произносит сухен-сонбэнним. — мы все люди, мы все совершаем ошибки, моя милая, но есть ошибки непоправимые, а есть те, которые ты можешь исправить. ты ещё не совершила чего-то непоправимого. юнджи умирает. и возрождается вновь. — но... не знаю. — чего ты не знаешь? придёшь, на общих основаниях сдашь экзамены, и всё. форму твои пальцы быстро восстановят, я в этом даже не сомневаюсь. юнджи вспоминает, как не могла играть. как её трясло при одном взгляде на клавиши. как она смеялась, когда работала с детьми полтора года спустя. как музыка мягко ложилась ей в ладони — тёплое, живое, — и детский забытый восторг наполнял её лёгкие воздухом. — но что тебе нужно? — спрашивает женщина. — загляни внутрь себя. они говорят. ещё и ещё. надежда — родная сестра страха. юнджи уходит с номером и мыслью, что может рискнуть. что боится рискнуть. /// если знать, с чего всё началось, то всё началось с её матери, энергетика которой раздавила юнджи. и которую она слишком любила, чтобы отстраниться и вдохнуть. да и вышло — задохнуться. /// и вот она здесь. юнджи затягивается. мэттью поёт, что стоит дать себе шанс. юнджи не знает, что делать и надо ли что-то делать, потому что у неё есть — был — план. она думает, что однажды останется одна. когда бабушка умрёт, у неё никого не останется. ничего, что было бы той всепонимающей и принимающей твою глупость святыней. сокджин двигается дальше. чимин, кажется, строит огромные планы на жизнь. хосок тоже живёт стремительно. все её друзья — бывшие, настоящие, будущие, — движутся дальше. она одна застыла в янтаре январского дня, когда не увидела третьего выхода. загляни внутрь себя. юнджи не хочет, юнджи боится, юнджи знает, что её там ждёт. она сама. недолюбленная, непонимающая, переживающая момент собственной смерти раз за разом. зацикленная. выбранная никем. одинокая. испуганная. сомневающаяся. там её ждёт пустота. юнджи кусает фильтр. хочет ли она играть? (— мне кажется, я просто хочу, чтобы меня полюбили. сухен-сонбэнним смеётся. в этом смехе грусть — подруга понимания. — я знаю, — говорит она, — но знаешь, что важнее чужой любви к тебе? — её пальцы крепко обхватывают юнджи за руку, — гораздо важнее. всегда. знаешь? она знает. — любовь к себе, юнджи. любовь к себе. не полюбив себя, ты никогда не сможешь полноценно жить) хочет ли она пережить вновь нотные папки, упражнения и восторг на сцене? сонбэнним сказала, чтобы она приняла это решение сама. без вмешательства матери — «её энергетика ужасна. она властная и эгоистичная, понимаешь? она тебя как танком вновь переедет и всё» — «но как тогда я могу?..» — «просто реши сама, не советуясь. я верю, что ты примешь правильное решение». юнджи закрывает глаза. берёт вторую сигарету. ей не хочется плакать — а надо бы. это как прыгать со скалы в воду, не умея плавать. ведь неизвестно, что там ждёт. что, если она неправильно понимает себя? если музыка умерла в ней в тот день, когда она отказалась от неё? если это лишь отчаянная попытка зацепиться хоть за что-то? если она задумалась о музыке лишь из-за безнадёжности? всё становится зыбким. всё становится — страшным. загляни внутрь себя. юнджи закрывает глаза. мэттью повторяет: дай себе шанс. по телевизору надрывается ведущий. её бабушка цокает языком и ругается вполголоса на соседей. на старом фортепиано висит список требований для технического зачёта. ему уже больше трёх лет. юнджи закрывает глаза, чувствуя, как сигаретный дым неприятно царапает сухое горло. она слабая. она не знает, стоит ли рискнуть. не знает, как будет жить, оставшись одна в нелюбимом городе. она закрывается, вспоминая, как кто-то — озлобленность и обида, — схватил её за руку и сказал: «вот поэтому у тебя всё всегда и плохо!». как её руки кровоточили, если она пыталась коснуться клавиш. как её бабушка плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала плакала из-за её решения бросить музыку. юнджи затягивается. думает, что её ждёт скандал, решись она рискнуть. думает, что не выдержит осознания, что ошиблась. (думает о том, как сокджин сказала ей: «давай смотреть на рассвет вместе»; как чимин обнимала её на диване; как хосок смеялась с её глупых шуток; как её мать сказала: «обещай, что всегда будешь на моей стороне». как она плакала, а её руки горели огнём) юнджи тушит сигарету, открывая глаза. и заглядывает внутрь себя.