Свисток к атаке

      Содрогание. Грохот. Нервозность. Гул артобстрела все больше набирал силы, собираясь взять последний аккорд и стихнуть. Вот уже пять часов наша бравая артиллерия безустанно утюжила вражескую линию обороны, разрушая укрепления, смешивая людей и землю воедино. Несколько часов назад мы покинули свои уютные, если их можно так назвать, жилища и сидели в передовой траншее, ожидая приказа к атаке. На лицах солдат играли самые разные эмоции: страх новобранцев, не знавших ничего, кроме как постоянной опасности быть убитым снарядом, спокойствие и стоическая твердость закаленных в боях фронтовиков, горячность и решительность смелых офицеров. Кто-то нервно курил, пытаясь успокоиться перед атакой, офицеры втайне хотели выпить чего-нибудь крепкого в землянке, чтобы не подавать виду, что они тоже боятся. Иные так и сгорали от нетерпения, желания вступить в бой, чтобы полностью нырнуть в тьму кровавого боя, испив её, как вина.       Тем временем пришли сообщения разведчиков о том, что линии проволочных заграждений прорваны в нескольких местах. Всё. Значит, скоро это невыносимое ожидание закончится. Всех офицеров вызвали в штаб, по возвращении наш капитан сообщил о целях, поставленных перед нашей ротой: пройти через прорванный участок проволоки и занять опорные позиции противника в секторе 32, между высотами 126 и 151. Он говорил это с максимальной отрешенностью, пытаясь не вникать в смысл этих строк, но всем солдатам четвёртой роты было понятно, что это самоубийство. Нам предстояло пройти 400-600 метров изрытого воронками поля, найти прорешины в проволоке и занять обозначенный сектор. Наш неунывающий лейтенант пытался нас развеселить, но из этого ничего не вышло. Мы еще до начала наступления уже потеряли несколько человек от минометного огня, в том числе и опытного офицера, нашего комроты. На его место встал капитан, теперь ему следовало довести нас до линии врага. Тем временем обстрел утих, раздалось громогласное: «Примкнуть штыки!», а за ним «Приготовиться к атаке, занять позиции». Все до одного встали у грязных стенок траншеи, держа лестницы, в ожидании наступления. Свисток. Вот и началось…       Солдаты торопливо покидали окоп под аккомпанемент из брани и глухих взрывов. Тяжко ступая по разрытой и вспаханной взрывами земле, мы побежали навстречу черной неизвестности. Рота вытянулась в длинную цепь, каждый пригибался, боясь словить шальную пулю. За облаком из порохового дыма и уходящих газов мы абсолютно не видели их позиций. Земля то и дело содрогалась от глухих взрывов. До их позиций 300-400 метров. Как мало и как много одновременно. Кровавые метры. Проволока была почти перед нами. Внезапно наступила полная тишина, такое крайне редко бывает, в эти мгновения нервы каждого солдата натягиваются, как стальные струны. Слышно только тяжелое дыхание и омерзительное чавканье сапог в грязи. Повсюду остатки тел, по усилившемуся сладкому, я бы даже сказал приторному запаху разлагающихся трупов, стало ясно, что мы достигли проволоки.       Внезапно в воздухе прозвучал свист, мгновенно переросший в мощный взрыв и высокий фонтан земли. Все инстинктивно пригнулись, кто-то истошно закричал. Прогремело еще несколько близких взрывов мин и легких снарядов. Канонада все нарастала: к легким снарядам и минам добавились крупные снаряды, тяжелые гаубичные гранаты и шрапнель. Они начинали бить все точней, постепенно перенося огонь на нейтральную полосу, на которой была уже наша рота. Позади огромные всплески разрывали цепи других рот, которые также отправились на штурм.       Капитан приказал рассредоточиться по ближайшим воронкам и начать поиск разрывов в линии колючей проволоки. Разделившись по отделениям, мы судорожно начали искать эти чертовы дыры. Спустя несколько томительных минут, 3-е отделение все же нашло один достаточно широкий разрыв в проволоке. Заклацали ножницы, солдаты отчаянно пытались расширить проход, нервы были уже на пределе, над нашими головами беспрерывно рвалась шрапнель, окутывая пространство над нами густыми белыми облачками, я покрепче натянул на голову каску. Снова свист, чей-то крик: «Ложись!» И оглушающий разрыв прямо перед нами. Взрыв чудовищной силы оставил огромную воронку, которая раньше была 3-им отделением. Повсюду лежали ошметки тел и обмундирования, одного беднягу закинуло прямо на проволоку, он отчаянно кричал, моля о помощи, но помочь ему мы были не в силах. Под истошные крики и неземные вопли тяжелораненых товарищей мы продолжили расширять проход. Моему 2-му отделению предстояло закончить эту нелегкую работу. Пробираясь через тела убитых, я увидел командира 3-го отделения – он был мертв. Взрывом его разорвало пополам, его лицо уставилось в небо со стеклянным взглядом. Рассматривать его больше не стал, надо торопиться. В моменты опасности быстро забываешь о смертях других, думая лишь о своей жизни и жизнях подчиненных, если ты офицер.       Наконец, мы проделали проход, и по приказу командира рота колонной устремилась в него, стараясь поскорей покинуть это гиблое место и достичь первой вражеской линии.       Встали почти в полный рост, пытаясь как можно быстрей подобраться к врагу. Колючая проволока была нашим чистилищем, проход же – вратами ада, 300 метров перед вражеской линией – наш собственный ад, где справа, слева, повсюду взвиваются фонтаны взрывов гаубичных гранат и снарядов легких орудий. Невольно все ускоряют бег. Внезапно среди всех ухающих выстрелов орудий, глушащих взрывов снарядов, все услышали, даже почувствовали, звук, который не спутать ни с чем, звук летящей шрапнели. Сразу несколько человек истошно крикнули: «Ложись!», все мгновенно упали на землю, уткнувшись лицом в грязь. Падая, успел потянуть за собой молодого паренька, который услышав крик, встал, как вкопанный. Через миг - резкий хлопок, местность накрыло мелкими пульками. Взглянул на него - это был новобранец, с худым вытянутым лицом и выпирающими скулами, а копна черных, грязных волос вылезала из-под каски. Чистые голубые глаза, а в его взгляде читался необъятный испуг.       Тем временем дым над вражескими позициями окончательно развеялся, и мы воочию могли увидеть картину разрушений, причиненных нашей артиллерией. Первой линии не было видно вовсе, она была смешана с землей, как и обороняющие ее солдаты. Огневые точки на высотах были, к нашему везению, полностью разбиты, но все же урон в глубину позиций был не таким сильным, как хотелось бы. Уцелевшие огневые точки неуверенно открыли огонь, но с каждым преодоленным метром, с каждой минутой противник наращивал огонь. Рота разделилась по отделениям, следуя за нашим капитаном, который своей уверенностью и невозмутимостью воодушевлял бойцов. Рядом с ним замертво упал молодой солдат, сраженный осколком снаряда, наша рота редела, окончательно теряя строй. Недалеко от меня разорвалась мина, ранив еще одного бойца. С тяжелым стоном он упал перед моими ногами, его правая рука ниже плеча была вся в крови. Я разорвал рукав и обнаружил, что рука его совершенно раздроблена. Наскоро перевязал рану и побежал дальше, предоставив его судьбе.       Огонь со стороны врага достиг критической точки. Огненно-кровавая пляска смерти достигла пика: где ударит ногой, там взорвался снаряд, где хлопнет рукой – шрапнели разрыв, где полой платья сверкнет – пулеметной очередью цепь озарит, а на кого глянет – тот пулей свержен. Повсюду взрывы, фонтаны земли и осколков, свист шрапнели и белые следы разрывов. Огненно-кровавые трассеры очередей. Огненно-кровавые глаза солдат. Огненно-кровавое исступление в их взглядах и яростное желание убивать.       До врага оставалась совсем немного, один рывок, но ураганный огонь вынудил нас все же залечь и расползтись по воронкам. Над головами неприятно свистели пули. Капитан лежал на краю воронки и пристально осматривал каждую пядь земли, выискивая огневые точки. Он обратился к лейтенанту, они перекинулись парой фраз, кивнули, лейтенант полез в соседнюю левую воронку к 4-му и 5-му отделениям.       Капитан начал говорить: «2-му отделению предстоит взять центр, 4-е и 5-е отделение подавляет огневые точки на 10 и 11 часов от нас, остатки других отделений справа прикрывает атаку, и следует за нами, поддерживая огнем. В случае успеха, они начинают атаку по флангам, развивая успех. Всем приготовить гранаты. Известить назначенные цели командирам всех отделений». Он замолчал и добавил: «Начинаем по моему свистку»       Через несколько минут все были готовы. Капитан с взглядом полным грусти и задумчивости еще раз посмотрел на вражеские позиции, потом на нашу потрепанную 4-ю роту. Он взял свисток и сильно подул. Раздался звонкий свист, а вместе с ним и оглушительный взрыв.       Меня осыпало землей. В ушах стоял невыносимый писк. С трудом приподнявшись, я огляделся вокруг и был шокирован, возможно, впервые за эти многие месяцы бойни. Перед нами лежал капитан в неестественной позе, в его груди зияла страшная рана. А сам он отчаянно обхватил свою шею руками, ужасно вращая глазными яблоками. А кровь брызжет, течет по рукам, по груди и стекает с гимнастерки на свисток, одиноко лежащий на земле. Капитан пытался что-то сказать, но стоило ему лишь открыть рот, как из горла потекла кровь, красная и темная. В его взгляде, глазах не было ни страха, ни злости, ни удивления, а только презрение, презрение к смерти, к врагу, к грязи, ко всему, всему, что было в этой мясорубке. Он резко закинул голову назад, вытянулся и ужасно оскалил лицо в дьявольском смехе, но вместо адского смеха прозвучал предсмертный хрип, он приподнял грудь и умер. Но на его лице так и остался этот оскал, оскал немого презрения.       Все бойцы нашего отделения были ошарашены такой наглой смертью нашего комроты, он был умным и проницательным, добрым, всегда подыскивал лучшие квартиры и питание нашей роте. Теперь же он мёртвый лежит перед нами. Я осмотрелся вокруг. Рота не заметила потери командира и четко выполняла поставленные цели. Кто-то из бойцов в воронках слева метко метнул гранату. Та, полетев по параболе, точно попала в бруствер, где был пулеметный расчет. Взрыв и клубы белого дыма от горящих патронных лент известили об удачном попадании. Но и соседние отряды начали мешкаться, видя, что наше 2-е отделение так и не начало атаки. Надо действовать, иначе конец, ты же тоже командир, пусть и отделения, действуй. Встав в полный рост, я истошно крикнул: «Вперед второе отделение! Вся 4-я рота смотрит на нас! Отомстим за смерть командира! Нечего терять!» И что есть мочи, с винтовкой наперевес, побежал вперед. Рядом со мной вздымались маленькие фонтанчики от пуль. Бегу наискосок, уходя от дул винтовок, направленных на меня. Одним прыжком перепрыгиваю первую линию окопов и с разбегу запрыгиваю в ячейку, пригвоздив штыком к стенке незадачливого стрелка. Бью прикладом по челюсти второго. Третий напоролся на выстрел в упор. Надо мной пролетели фигуры бойцов моего 2-го отделения, вне себя от радости и жажды крови, одним махом выпрыгнул и последовал вперед. Оглянулся назад и увидел, как нестройными рядами из воронок поднимается в атаку остальная рота, возглавляемая лейтенантом. Пространство перед окопами заполонило протяжное ура!       Вперед! Вперед! Только эти слова были в моей голове. Ворвался в траншею вслед за своими бойцами. Завязалась ожесточенная схватка. Нас меньше, но мы преобладаем, у каждого огонь в глазах, мы больше не воины, не люди, даже не машины. Мы теперь звери, чьи мысли отключены, а тело двигается по строгим правилам инстинктов. Пощады никому не будет. Протыкаю штыком чей-то живот, следующий противник, а затем еще один. Все как в кровавом тумане. Ничего не помню. Всё на автомате: штыком по животу, прикладом по лицу, блок цевьем, отталкивание ногой, выстрел в упор и снова штыком. Все идет по кругу. После пятнадцати минут рукопашной месиловки мы все же пришли в себя. Мы снова бойцы и должны выполнять задачи, поставленные перед нами. Осмотрел все вокруг. Слева лейтенант с людьми успешно вгрызался вглубь обороны врага. Справа же кипел отчаянный бой между остальными отделениями и внезапно обнаруженной позицией врага. Друг за другом мы побежали туда, блуждая по разбитым обстрелом траншейным лабиринтам. Мы оказались почти у цели, как нас накрыл огнем ручной пулемет. Одному бойцу пуля с громким треском угодила в каску, пробив ее насквозь. Он замертво упал ниц. Сразу метнули несколько гранат, но безрезультативно. Один из бойцов вызвался обойти пулемет. Пригнувшись, он быстро побежал по траншее, завернув в бруствер, а из него повернул в сторону навстречу пулемету. Мы вели заградительный огонь, пытаясь прикрыть сумасброда. Вскоре раздалось несколько хлопков. Пулемет замолчал. Над тем местом, где был его расчет, струились клубы белого дыма. Там же стоял наш герой, радостно махая нам каской. Что есть мочи мы сразу же поспешили на выручку нашим ребятам. Снова лабиринты траншей, окопов, ячеек и брустверов. Все они были разбиты и укрыты трупами врагов. Мы зашли в какую-то штольню и выбрались из нее сразу в бруствер позади траншеи, в которой держал оборону пулемет и горстка вражеских бойцов. Противник был в паре метров от нас, мгновение, и гранаты, описав крутую траекторию, разорвались в толпе солдат. В небо подлетела чья-то каска и неуклюже упала рядом со мной. В ней я увидел помятую и окровавленную фотографию молодой девушки. Я сглотнул и отбросил в каску в сторону. Такие моменты очень врезаются в память.       Мы продолжали бегать от окопа к окопу, от позиции к позиции, подавляя очаги сопротивления, пулеметные гнезда и огневые точки. Завязался беспощадный гранатный бой. То тут, то там летели маленькие стальные шарики и с оглушительным хлопком разрывались, унося чью-то жизнь.       Мы гнали врагов все дальше и дальше, но все же они продолжали огрызаться, отвечая на наши атаки огнем оставшихся пулеметов и яростными бросками гранат. И тогда вновь начиналась кровавая карусель, не оставляя шансов никому, кто замешкался хоть на минуту. Все были максимально сосредоточены, царила жуткая тишина, прерываемая разрывами гранат и громкими стонами раненых. В один из таких моментов от взрыва гранаты с разорванным животом упал денщик погибшего капитана. Но никто этого не заметил, и мы вновь продолжили забрасывать друг друга гранатами.       Вскоре после множества ожесточенных схваток ситуация достигла предела, мы лишились уже множества людей, а дух противника от постоянных отходов и ожесточенных схваток был подорван. Наконец, враг все же дрогнул и побежал, бросая винтовки и обмундирования, стараясь скорее покинуть проклятые лабиринты траншей. Многие из них побежали по открытой местности. Мы попали, будто в тир или на охоту. Один за другим падали сраженные пулями солдаты врага. Кто-то из наших еще смог развернуть захваченный пулемет в их сторону и начал вести огонь. Всё окончательно превратилось в бойню. В этот момент мы не были ни защитниками родины, ни воинами, мы были беспощадными палачами, жаждущими убивать. Вскоре огонь стих, враг окончательно бежал. Я начал быстро собирать остатки наших отделений на центральном участке, громко выкрикивая номера отделений.       Позади нас показались редкие ряды наших войск, они стремительно приближались к уже нашему, проклятому всеми, сектору 32 и… Точно, высоты. Оглянулся и увидел, как на высоте 126 развивается наш флаг. Я быстро нашел нескольких добровольцев и приказал нацепить какую-то тряпку на винтовку и водрузить своеобразный флаг на высоте 151. Ликованию не было предела.       Мы выполнили назначенную задачу, впервые вот уже за несколько месяцев. Капитан не зря погиб, и свисток к атаке был отдан не зря. Мы смогли.

***

      По прошествии нескольких часов мы смогли собрать воедино остатки нашей изможденной 4-й роты, после переклички лейтенант подсчитал, что нас осталось не более четверти от изначального состава перед атакой. Но в наших головах до сих пор царил дух наступления и никто из нас абсолютно не внял этим ужасным цифрам, мы вновь хотели в атаку, мы вновь хотели убивать. После передышки и пополнения наших припасов трофейной едой, нам выдали приказ о выдвижении вместе с частями второго эшелона для углубления и развития прорыва второй линии обороны противника завтра утром. На ночлег наша рота обустроилась в одной из штолен в необъятном лабиринте траншей и окопов. Вечером к нам присоединилась 2-я рота нашего батальона. Ночью было довольно спокойно. Я вышел наружу: в дали то и дело возникали вспышки отдаленных взрывов, длинные трассеры пулеметов и внезапные разрывы осветительных снарядов. А надо мной было удивительно чистое звездное небо. Лунный свет освещал заполненную трупами местность, создавая в мозгу воистину ужасающие картины. Я давно не видел такого яркого неба. Стоял как завороженный ребенок и долго-долго смотрел в небо, пытаясь найти в нем смысл, а он все не появлялся. Вот пережита еще одна атака, еще одно наступление, прожит еще один день, сколько осталось таких дней в этой ужасающей войне, сколько еще свистков к атаке я услышу, и какой станет последним?       Жив ли я буду завтра, а послезавтра? Впрочем, это не так важно. Главное, я жив в данный момент, именно сейчас. Внезапно жалостно заурчал живот, я достал банку трофейного джема и одним махом опорожнил его. С довольным лицом я отправился спать. Что ж, я жив!