На Морзе

— Мне нужна книга «1985».       И после претенциозного, по интонации, заявления клиент всей тушей свалился на кассовый стол, в ожидании моего ответа.       Я сонно отлепила лицо от гладкой поверхности книги, потёрла виски и постаралась вложить все остатки вежливости, дружелюбия и приветливости в обходительную улыбку консультанта. Будить людей можно и более ласково. Ох, не завидую парню, которому она приносит завтрак в постель. — Восемьдесят пятый? — переспросила и, как заправская стриптизёрша, с поднятыми ногами развернулась на стуле, пытаясь вылезти с рабочего места.       На мой вопрос не ответили даже коротким «да» или «нет». Дама-не-в-духе незаинтересованно разглядывала полки с книгами вокруг, будто само нахождение в книжном — ужасная психологическая пытка. Ну, хоть в чём мы схожи, хороший повод не записывать эту высокомерную бабу в свой импровизированный список сволочей. Разница лишь в том, что у меня тяжелое существование в книжном обусловлено такими несговорчивыми клиентами. — Бёрджесс? — попыталась уточнить и на сей раз получила в ответ хотя бы раздражительный кивок. И бонусом демонстративное закатывание глаз.       Книги Бёрджесса «гордо» стояли на нижней полке в затёртом углу магазина, под отклеившейся буквой «Б», прямо возле отдела с классикой. Удобно, да и запомнить проще. Правда, интуиция подсказывает мне, что через пару минут «1985» отправится обратно собирать пыль возле таких же богом забытых книг, оттого и утаскиваю произведение из его привычного места обитания несколько неохотно. Всё-таки уметь доставать книги, не уронив рядом стоящие — это непостижимое искусство для такой криворукой псины, как я. На пути обратно к кассе я ещё успела завалиться в подсобку, где на полу, возле коробок с книгами, сидела и вырезала ценники из бумаги Света — третий продавец-консультант в нашей мышиной квадранте. — Может, тебе помочь? — рассматривая гору коробок, нахожу нужную. — Оказывается, резать бумагу — это не так уж и сложно, — отвечает Света и снимает один наушник. — Ну вот, — перегибаюсь через край коробки и пытаюсь подцепить кончиками пальцев книгу с бездонного дна. — А ты ещё ныла, что у Лехи работа сложная. — И я от своих слов не отказываюсь, — возражает Светос, пихая ногой картонный гроб, в котором я копошусь, — представь, что заказанные книги привезли бы не в пятницу, а сегодня. Вот кто из нас — двух хилых карланов — их сюда бы таскал? Приспичило же тебе поменяться сменами, а.       Мигом выныриваю из коробки и злостно шиплю на родном змеином парочку матерных слов второму «хилому карлану». Вот за что? Неужели досаждать — это такая острая необходимость, Обломова? Теперь понятно, почему Леха так охотно согласился на обмен рабочих дней — роль святого мученика может изрядно надоесть. После, уже ухватившись за ручку двери, решаю последовать примеру Светы и также пнуть невезучий картонный куб со всей дури. Во имя справедливости, конечно. Коробка, повинуясь ехидному закону импульса, отлетает прямо горе-консультанту в лицо, и я быстро выбегаю с подсобки, наслаждаясь реваншем. — Ваша книга, — но забирать Берджёсса у меня из рук никто не спешит. Поэтому постояв с потупленным взглядом секунды три, я с грохотом роняю упакованную книгу на кассовый стол и направляюсь к своему «рабочему месту». Ей богу, проще в грузовик к дальнобойщику залезть, чем за нашу кассу, оттого и градус кипения повышается. — Стойте, — клиентка наконец отлипает от телефона, смотрит на добытый тяжким трудом венец искусства, а после и меня начинает пилить непонимающим взглядом. — Обложка какая-то другая.       Сказала бы это пять секунд назад — цены тебе не было бы. — Неужели? — наигранно спрашиваю я, подтягивая к себе книгу. — Бёрджесс, «1985», как вы и просили.       Она смотрит на приглушённый дисплей телефона, снова на книгу, которую я выжидающе держу в воздухе, а потом опускает глаза к полу и нерешительно тянет когти к счастливому претенденту на пыльное место в тесной домашней библиотеке. — Но если так подумать, — отдергиваю руку в самый последний момент, и достаю из-за спины ещё одну книгу, на сей раз Оруэлла. — Есть жертва помоложе. Всего на один год, — сильно сомневаюсь, что мой юмор с достоинством оценили. Если клиентка не видит разницы между названиями «1985» и «1984», ориентируется по чёртовым обложкам, то более сложную конструкцию — шутку — она вряд ли осилит. Ну ещё бы, там ведь даже цифр нет, а что уж об иллюстрациях говорить. — Так что? На какой из книг картинка прикольнее?       Когда-нибудь меня уволят за стёб над клиентами. Когда-нибудь, но не сейчас.       Она снова таращится в свой телефон, а я уже готовлюсь пробивать Оруэлла и не спеша достаю крафтовую бумагу для книги. Смех сквозь слёзы: девке примерно столько же, сколько и мне. Неужели настолько сложно уточнить название и автора произведения, которое в скором времени собираешься покупать?       Ох, кто бы говорил. Тебе ли судить, Вайсман? Предъявила Аронскому за тайное написание криптологической литературы, не перепроверив имя автора. Правильно дед говорил — мы осуждаем людей за то, что есть в нас самих. Взгляд цепляется за стеллаж у входа, с научно-популярной литературой, где величественно возвышается книга «Практическая криптография: коды и шифры», сияя чёрными глянцевыми буквами в свете люминесцентных ламп. Дима тот ещё тролль — поставил на самую верхнюю полку, видимо, чтобы её из любой точки магазина было видно, как Александрийский маяк тёмной ночью. — А это подарок? — эксперт по обложкам просовывает купленную книгу Оруэлла в рюкзак и тянет руку ко второму произведению. — Нет, — успела забрать, прежде чем девственные страницы Бёрджесса осквернились её потными лапами. — Вам для подношения богу Антиутопий хватит и Оруэлла, — не удивлюсь, если именно с ним она чатилась на протяжении всего пребывания в книжном. — А зачем вы тогда её принесли? — Вот не надо делать вид, будто умственно-отсталая здесь я, — и кинула напоследок короткий взгляд на клиентку, прежде чем та закатила глаза и ушла из магазина восвояси.       Да уж, работа с людьми — явно не моё. Но в свою защиту могу сказать, что они сами нарываются на нещадный сарказм и перемывание костей. В общем, если меня уволят — я свою вину отрицать не буду: понимающе кивну и гордо свалю из книжного, не оборачиваясь на босса.       Надо бы перед Светкой извиниться за причиненный вред в подсобке. А то вдруг у неё инсульт жопы от моих мимолётных вспышек злости, а я даже не подойду и не проверю, в порядке ли третий консультант из нашей сказочной команды. Едва в сознании окончательно стирается последний след мыслей, а я решительно разворачиваюсь и устремляюсь в подсобку — Обломова, как чистокровная крыса, подкравшись, надевает мне коробку на голову и начинает истошно вопить. — Что-то на тебе лица нет, — приглушённо слышу её ехидство через плотный картон. — С Димой поссорилась?       Надо бы повторить свой триумф в кладовке, да только страшно лезть на человека с острыми ножницами в руках. — Нет, — коробка оказалась у меня в руках, но относить её обратно на склад как-то лень. Да и схуяли я должна относить, если притащила в зал её Света? — А чего тогда попросила сменами поменяться? — Он с моей подругой начал мутить, а мне как-то не хочется обсуждать их отношения…       Мне даже рассказывать об этом никому не хочется, Свет, поэтому, будь добра, оставь меня в блаженном покое. Жаль, что если повторю эту фразу вслух — Обломова уж точно не отстанет. — Ого, у Димы есть девушка, — задумчиво пробубнила Светка, откладывая в сторону кропотливо вырезанные ценники. — Рассказывай, — даже наушники сняла в знак уважения, убрав провод за ухо. — Да нечего там рассказывать. Я с Катей — подругой моей — недавно на выходных встречалась возле музея моря, ну, по делам, — часть с поиском невидимого шифра на картах таро решено было опустить, чтобы не навлечь ещё больший пласт ненужных вопросов. — И она сказала, что её парень живёт там недалеко, возле Итальянского квартала. — Ну? — Что «ну?». Ты хоть знаешь, сколько там квартиры стоят? Хочешь сказать, что Дима с нашей зарплатой может спокойно снимать квартиру в Итальянском квартале? — Он ведь с родителями живёт. — И при всём этом водит баб к себе? Тебе ничего подозрительным не кажется? — Ну хорошо, — Светка тяжело выдохнула и присела, облокотившись спиной о кассовый стол. — Возвращаемся к истокам: зачем ты поменялась сменами? — Потому что я очень болезненно реагирую на вранье без зазрения совести, — тоже облокотилась, но только на шершавую стену, устало скрестив руки на груди. — Я вчера ему писала вечером, спрашивала, правду ли мне Катя рассказала. Он подтвердил.       Да и из всех людей, которых я знаю — в Итальянском квартале живёт только наш преподаватель по первому иностранному. И такой занимательный факт, если честно, только больше недоверия вызывает. Конечно, в любовь Аронского к Кате сложно поверить, но чем чёрт не шутит, да? Из всего списка потенциальных парней Кати, состоящего из Димаса, Тимофеева и Аронского — третий пока что лучше двух остальных кандидатов подходит на такую нелегкую роль тайного любовника. Может, я зря себя накручиваю и в конце инкогнито-парнем окажется вообще Заречная, но сложившаяся ситуация пиздецки изматывает мою беспокойную душу. — Чем дольше будешь избегать разговоров с Димой и его подругой — тем хуже будет потом, — выносит вердикт Светка, продолжая нарезать бумагу. — Собери их вместе, скажи, что тебе неприятны эти все интрижки за спиной, пусть будут с тобой честны. — А если не будут? — Тогда поставь их в такую ситуацию, в которой продолжать врать об отношениях — откровенно самый худший вариант, — Света поднимает взгляд на меня и хитро щурится.       А план-то действительно неплох. Обломова, видно, мастер своего дела, не завидую её бывшим парням. Если бы она ещё навела пример такой охуенной ситуации, то я без колебаний припала бы губами к её потёртым кроссам.       На коротких пару секунд слухом овладевает тишина, прерываемая только звуком режущих ножниц. Приятный, думать помогает. Я завороженно наблюдаю за аккуратной работой рук Светки, а возвращаюсь обратно в сознание только после лицезрения непроизвольного обрезания провода чёрных наушников острым лезвием ножниц. — Есть одна идея… — апатично-тихим голосом произношу я, надевая коробку обратно на голову.

***

      Честно — не вижу особой разницы между нахождением на парах Аронского и прогулами их же. Если раньше мне несносной казалась его манера преподавания, то сейчас я даже на теме лекции не могу сконцентрироваться — хватает на минуту, а дальше снова запускается мыслительный процесс в голове, выталкивающий всю полученную информацию за эти шестьдесят секунд. Но есть и успехи: теперь смотреть на господина Сыча не так противно, а даже наоборот приятно. Мира сказала, что он сегодня более потрёпанный и нервный, чем обычно, поэтому трогать по пустякам его не стоит. Да уж, Власова в наблюдении за преподами точно превзошла меня, потому что все сведения, которыми располагаю после полутора часов созерцания  я — это то, что он мило улыбается. — Там Дима уже пришёл, — прошептала мне Катька в висок. — Ты же пойдёшь на репетицию, да?       Чтобы воплотить свой коварный план в жизнь — нужно снова втереться в доверие Катьке. Не то что бы с этим есть проблемы, просто мне хотелось пообижаться на пару дней дольше. — Пойду, — коротко отвечаю я и наконец убираю свой прожигающий взгляд от чёрного воротника рубашки Аронского. — А ты не хочешь сходить со мной в офис «Феломены»? — Зачем? — Узнать автора книги по шифрам. — Ладно, но после репетиции.       Ох, Катя… если бы ты знала истинные мотивы поездки в издательство. Я усмехаюсь своим же мыслям и поворачиваю голову в сторону окна, наблюдая за разбивающимися об берег волнами вдали.       Конец весны — это всегда атмосферно, особенно когда в город возвращается не только несносная жара, но и морские чайки. Сейчас, правда, погода замечательная немного по-другому: утренний туман, холодное солнце после ночного дождя, чистый, влажный воздух. И таки судьба смиловалась над израненной душой, скучающей по прекрасным видам туманного города, подкинув всего одну первую пару.       Мсье А.А. раньше времени нас отпускать не желает — наоборот, задерживает на долгих пять минут для планомерного завершения лекции. Ко всему прочему, просит ещё и сфотографировать свои иероглифы на доске, что занимает ещё тянущиеся две минуты. Катя такой задержки не вынесла и свалила самая первая из аудитории. А про свою лучшую подругу — меня — забыла. Ну ещё бы: там же Димас за дверью, а Вайсман и нахуй пойти может. — Словарь, — самой первой преградой оказалась рука Аронского, заслоняющая выход из аудитории. — Мне идти нужно, — физическое воздействие на его клешню, похоже, не работает. Может, тебя покусать? — А мне нужно поставить всем оценки за словарь, в том числе и тебе, — я поджимаю губы и перестаю выкручивать ему предплечье. — Сдаешь — я тебя отпускаю.       Вот же, из всей группы именно ко мне прицепился. Ладно-ладно, надо, видимо, отойти от двери и подойти к нему, к кафедре, чтобы перестать выглядеть, как желающий сбежать преступник. Аронский начал считать уровни вавилонской башни из тетрадей, а я тяжело выдыхаю и закусываю губу, стараясь озвучить уточняющий вопрос максимально спокойно: — А если у меня его нет? — А где ты записываешь слова и их перевод? — мсье А.А. снимает очки и выжидающе смотрит прямо в глаза, от чего мурашки по коже проходятся. Только этого не хватало — будто дед отчитывает. — Ну, знаете… у меня это всё в голове. — Тогда, будь добра, сдай на проверку её.       Cтрашно, когда он таким вкрадчивым голосом со мной разговаривает. — Алиса, без оценки за словарь тебя не допустят к экзамену. Если тебя такая перспектива устраивает, то не смею больше задерживать.       О, заебись, не нужно будет врать Агате о причинах неожиданного перехода в техникум. — А вы мне по доброте душевной двойку не поставите? — жалобно простонала я. — Двойка ничем не лучше неуда, — Аронский перестал переворачивать пожелтевшие страницы журнала, смотря на пустые клеточки у моей фамилии, потёр указательным пальцем нижнюю губу и перевёл изучающий взгляд с каллиграфического «Вайсман» на Вайсман classic. — У тебя же в прошлом семестре был. — Ну… если быть откровенной до конца, то приносила я вам словарь Васильевой, — ещё две недели назад ни за что бы не рассказала о своих махинациях, но сейчас мы будто на новом уровне доверия. И хочется верить, что господин А.А. не пойдёт свидетельствовать против меня декану.       Да уж, обременяю и без того заебанного мужика своими тайнами. Зря сказала, не подумав хорошенько. Аронский даже не удивлён: удручённо улыбнулся, вопросительно поднял брови, даже не с целью продемонстрировать своё охуевание, а безмолвно спросить «Ты серьёзно?». — Я могу по другому получить оценку? — а затем уронила голову на кафедру, чуть не задев стопку тетрадей, стоящую передо мной.       И это даже не шуточный намёк на отсосы, а отчаянный крик о помощи. — Можешь, — забрав с плоской поверхности все предметы, которые я, в теории, могу скинуть, Аронский ловко подхватил свой портфель и договорил. — Через десять минут жду на восьмом этаже, будешь вслух читать текст и переводить его. — Хорошо, спасибо.       Он что, даже не пропесочит меня? То есть, если я нецелесообразно использую азбуку Морзе на парах первого иностранного, то у него градус кипения повышается аж до невыгодного предложения помощи в изучении криптографии, а если я занимаюсь хуйней, за которую меня со спокойной душой можно безапелляционно отчислить — Аронскому всё равно? Да уж, интересная складывается картина.       Не идти же мне на пять минут в актовый, верно? Может, сразу на восьмой? Там кожаные диванчики с подушками, автомат с кофе, а бонусом ко всему — полное отсутствие людей до третьей пары. Прекрасное место для отдыха, в общем. Достаю из кармана плаща сотовый, но взглянув в телефонной книжке на печальное «ноль пропущенных», всё же возвращаю его обратно, на всякий случай вообще выключив. Она даже за дверью меня не подождала. Пора честно признаться, что на репетиции я буду только мешать.       На самом верхнем этаже, в отличии от седьмого, необычайно тепло. Виной тому, наверное, огромный пятиметровый витраж на всю стену, прямо у лестницы. Диваны, кофейный столик, и информационный стенд о практике за границей находились в противоположной от витража части, возле ведущих в коридор дверей. Перила антресоли, кажется, мраморно-белые, но в свете красочной мозаики становится яркими и разноцветными, перенимая божественный узор. Там какая-то сасная тянка в красно-синем облачении с ягнёнком под правой рукой и развернутым свитком в левой, а снизу надпись на латыни «Experientia est optima rerum magistra». Опыт — лучший учитель? Зная нашего декана, странно видеть «Experientia est optima rerum magistra», а не «Timofeev est optima rerum magistra». Да и вообще — цитаты на латыни и не на пятом этаже у филологов? Потому что латынью увлекаются именно там. — Нравится? — спрашивает неожиданно появившийся Аронский, поднимаясь по лестнице ко мне. — Да, — наконец отлипла от перил и села напротив преподавателя. — Ходят слухи, что на витраже изображена жена прежнего ректора, — заговорческим тоном озвучивает главный масон на селе. — По моему, она очень похожа на госпожу Заречную, — скептически изрекаю я и поворачиваю голову к стеклянной мозаике. — Разве что невозмутимостью на лице.       Мне нравится, как здешняя обстановка сглаживает острые углы формального общения. Наверное, когда твой собеседник весь в зелёно-синем свете — злиться, обижаться или возмущаться его поведению совсем не выходит. — Держи, — ощутила, как мне на колени опустилось что-то легкое или даже невесомое — газета. — Я скажу, когда остановиться. — Ого, Нью-Йорк Таймс, — Аронский непонимающе выгибает бровь и я заканчиваю начатую мысль. — Купили в сувенирной лавке за пять баксов? — Я четыре года работал переводчиком, Вайсман, — судя по его интонации, мои разговоры «ни о чём» начинают уже раздражать. Чёрт. — Готова?       Я киваю и начинаю читать. Газеты на английском не такие уж и сложные в плане перевода и чтения, но господин Я-четыре-года-работал-переводчиком на славу постарался и отобрал мне самую ебанутую. Прям вижу, как достопочтенный мсье ААААААААААААА все эти десять минут сычевал на кафедре и считал количество сложных политических терминов в каждой статье, чтобы до конца учёбы в университете припоминать моё бездарное фиаско и кричать на каждом углу: «Не будьте такой сукой, как Вайсман, заводите словарь, а не развратных раввинов в синагоге!». Однако и я не промах — пока что все слова понимаю и могу перевести.  — According to court documents prosecutors filed in Balian’s case, Balian and the immigration agent, Felix Katzenellenbogen… — я на секунду остановилась, потому что прикусила язык, пытаясь прочитать фамилию горе-агента. — Серьёзно? — Когда будешь работать переводчиком — и не такие фамилии придётся правильно произносить, — ухмыльнулся Аронский, наблюдая за бестолковой реанимацией языка пальцами. — Продолжай.  — …were close friends and had both worked security for Dermen’s relative.       Сам «ревизор» вальяжно раскинулся в кресле и безучастно проверял тетради нашей группы, не обращая внимания на своего «подревизного», то бишь, меня. А такое невнимание сильно отразилось на качестве чтения, и уже спустя минуту я перестала париться над акцентом.       Первая страница газеты подошла к концу. Я переворачиваю её и едва цепляюсь взглядом за название следующей статьи — господин А.А. устало изрекает «достаточно». — Переводи.       О, да неужели? Сложные пути фонетики с тонограммами были пройдены, и я наконец попала во власть безмятежной семантики. — Я хотя бы на двойку начитала? — У тебя хорошее произношение, отличный перевод, — не открываясь от проверки тетрадей, выносит вердикт Аронский. — Сначала, правда, читала как-то натужно, но под конец стало лучше, — это когда я забила на акцент? — Перевела всё правильно, учитывая контекст отдельных предложений и тон статьи.  Я поставлю тебе четыре. Тебя устраивает оценка?       Четыре? Серьёзно? — Да, — выдыхаю и газета отправляется обратно на стол. — Очень странно, что ты круглый год не ходишь на пары первого иностранного, но при этом хорошо знаешь английский язык. — Вы думаете, что раз я прогуливаю пары, то обязательно в парке на лавочке с компанией злачных мужиков?       По правде говоря, так обычно и проходит мой досуг, если в расписании прекраснейшим образом оказываются две пары Аронского. Но, в свою защиту скажу, что разбирать интервью на английском и учить транскрипции слов можно в любом месте и с любыми людьми. Урбанизированный парк на краю города и моя богемная туса не стали исключениями. — В следующем семестре тоже собираешься пропускать пары? — я подняла глаза и встретилась с суровым, пронизывающим взглядом Аронского, распиливающим меня надвое. — Нет, не буду, — заёрзала на диване. Умеет же он одним вопросом вогнать в ступор.       Не хочется обсуждать свою успеваемость, планы по учёбе и давать призрачные гарантии на будущее. Надо тему перевести, пока этот любопытный сыч не вошёл в кураж и не начал задавать ещё больше болезненных моему сердцу вопросов. — Я могу вам помочь, — пересела поближе, рассматривая чей-то неаккуратный почерк в словаре, — если вы не против. — Ты куда-то торопилась, не хочу тебя задерживать, — всё же от помощи он не отказался, значит, она ему нужна.       Чёрт, как-то несвоевременно залилась румянцем от такой еле уловимой заботы. При синем свете витражей я вообще сирень напоминаю, наверное. — Уже… неактуально, — не дожидаясь ответа, взяла первую же тетрадь из стопки, коим по изящной случайности оказался словарь Кати.       Если я правильно понимаю — нужно просмотреть число выписанных слов, посчитать разницу между нужным количеством и тем, что навыводил бедный студент, а после рядом с подсчетами ебануть подпись. Ну, последнее действие Аронский мне вряд ли доверит (несмотря на то, что его паутинные «АА» я подделываю не хуже факсимиле), следовательно, на моей совести только правильная арифметика. — Когда разница слишком большая — это хорошо? — закончила первые расчёты и обратилась к собеседнику. — Не всегда. Если студент имеет высокие баллы по дисциплине и разница со знаком минус, тогда да, — он снял очки и потёр переносицу. Боже, ему столько всего нужно проверить, надо будет с ним ещё потусить за проверкой тетрадей. — Если разница со знаком плюс, то два варианта: словарь ведут только ради оценки и записывают туда что ни попадя, как этот, — детектив-лингвист показал мне полностью исписанную аккуратным почерком страницу.       Когда взяла тетрадь в руки — поняла, что Аронский имел в виду: никаких устоявшихся выражений, языковых конструкций, сложнопереводимых словосочетаний. Просто по одному слову в каждой строчке. — Или, другой вариант, у человека малый лексический запас, отчего приходится каждое третье слово выписывать, — я смотрю в тетрадь Катьки и невольно замечаю, что она попадает как раз под вторую категорию людей. — На оценку это никак не влияет, но дает возможность обратить внимание на более слабых студентов.       Я поднимаю голову и мы снова встречаемся взглядами. Только если в моём читается беспокойство за подругу, то в его — открытое равнодушие. Ясно, чего Аронский так удивился моим лингвистическим способностям — думал же, что всю эту ахинею в словарь я выписываю, а не Васильева. — А можно ещё один вопрос? — голос заметно стал тише после открытия такой простой истины. Не уверена, что готова к следующей. — Спрашивай, — безучастно ответил Аронский, вытаскивая из моих рук словарь Кати. — Только честно… вы бы, ну… согласились на отношения со студенткой?       Или студентом. Охуеть, неужели я это выговорила? Судя по своей нервной реакции «отвернуться от собеседника и нервно закусить кончик большого пальца» — да. — Что-то я не вижу взаимосвязи между предыдущим и этим вопросом, — веришь или нет, но я тоже! Недремлющее подсознание, правда, сердито указывает пальцем на сваленную в кучу голубую тетрадь Катьки, но если озвучу этот аргумент — будет выглядеть пиздецки притянутым за уши. — Вопрос никак не связан с прошлой темой, — Аронский даже на словари забил, чуть склонился вперёд и вышел из синего света витража в красный. — Допустим, я хочу склеить Тимофеева.       Выбрала же, блять, удачный пример. Но кандидатура Аронского в столь хуево смоделированной ситуации ещё хуже — не хочу, чтобы разговор выглядел как большущий невнятный намёк на признание в любви. И так хожу по краю обрыва из-за шуток про минеты, а подтверждать наверняка существующие догадки о сердечной влюблённости — ну такое. Да и к фразе «Вайсман, ты милая девочка, но я не хочу отношений с тобой» я пока не готова. Столько уже её слышала, в очередной раз моё сердечко не выдержит. — Флаг тебе в руки, Алиса, — после сказанного, Аронский снова вернулся к проверке словарей. Это что, искра ревности в глазах? Или он просто охуел? — Нет, ну, серьёзно, — тоже взялась за следующую тетрадь, чтобы меня не согнали отсюда за бездельничанье. — Как преподаватели относятся к отношениям со своими студентами? — У Альберта Сергеевича уже были отношения со студентками, которые после огласки ничем хорошим не закончились, — краем глаза замечаю, как он запускает руку в волосы. — Но, в целом, он к таким вещам относится положительно. — А что думаете вы на этот счёт? — Я себе не прощу, если из-за меня будущего переводчика отчислят. Единственный разумный выход в такой ситуации — обращаться к комиссии по этическим вопросам, что занимается регулированием отношений между студентами и преподавателями.       Серьёзно существует такая комиссия? Прикольно, надо будет Катьке рассказать. — То есть, если ты скрываешь отношения со студентом — его отчисляют, а если открыто признаешься в этом комиссии, то с бедолагой всё будет хорошо? — Не факт, — расслабленно подтверждает Аронский и продолжает. — Цель комиссии состоит в том, чтобы избавиться от ушлых студентов, злоупотребляющих такими вот выгодными любовными связями. Если всё-таки затащишь туда Тимофеева, то внимательно прочитай заявление о замене преподавателя, которое тебе дадут на подпись. — Да не буду я его клеить, — единственная реакция, которую могу из себя выдавить — банальное закатывание глаз. — То есть, если у вас будет связь со студенткой — вы отношений скрывать не будете? — Нет, — насмешливо выдохнул, а меня такое хриплое «нет» аж смутило.       Древние деревянные часы на стене под потолком показывали двенадцать часов дня. Я обещала Кате подойти в актовый примерно час назад, и всё же сижу на восьмом этаже в весьма приятной компании первого препода по первому иностранному. С недавних пор обожаю называть этих сычей-лингвистов подобным образом. Но, как бы не хотелось остаться в уютной компании Аронского подольше — пора выводить Катю на чистую воду. Я захлопываю последний словарь, грациозно кидаю его на кофейный столик к остальным братьям по несчастью и резко поднимаюсь на ноги, от чего аж в глазах темнеет. — Спасибо за помощь, — мсье А.А. ставит последнюю подпись и блаженно стаскивает с переносицы очки, потирая глаза. — Стой, не уходи. Хочу отдать тебе книгу.       Ура, мне не придётся платить деньги в кассу книжного за кусок макулатуры, какое счастье. Костяшками пальцев задела его ладонь, забирая книгу, немного помялась, но таки отблагодарила за своевременное возвращение бестселлера, а после медленно пошла к лифту, на ходу переворачивая страницы произведения. И на первом же листе, сверху, над печатным «Практическая криптография: коды и шифры» красовалось аккуратно выведенное «Намсйав, уцинтяп в ичертсв од». Я развернула книгу листами к зеркалу и на лице невольно появилась улыбка.       Как же я скучала по шифрам.