«Падший»

       «Говорят, раньше на земле правили ангелы и демоны, у которых были свои пешки, выполняющие различные приказы своих господ. На земле были как чистые и светлые места, так и темные, грязные, давно погрязшие в кровавой луже своих страданий. Но, если взять природу и тех и других, то также были и некие иные, носившие имя падшие.       Падшие ангелы, застрявшие в прострации между светом и тьмой.        И если у правителей мира были свои подчиненные, то эти — иные — были одни, лишь продлевая свою жизнь незаурядными действиями. Один поцелуй смертного был способен продлить их миг на значительное время, а близость спасти на несколько столетий, но именно в такие моменты падшим было запрещено что-либо чувствовать, ведь, в противном случае, они могли умереть от своей «слепой» влюблённости, дурманящей разум.        И да, сейчас, уже дописывая последние строки своего творения, я, кажется, прощаюсь с этим миром, но готов сказать страшную правду из своей жизни... Судьба наградила меня подарком свыше, ведь я имел возможность встретить своего любимого, оказавшегося позже падшим ангелом, имя которому я дал бессмертный».       Шорох страниц прекращается, когда книгу с душой прикрывают, прижимая к груди столь ценный предмет, оставивший после себя лишь светлые мысли и эмоции, изредка перетекающие в геккон чувство тревожности и осознания того, какой на самом деле была грустной эта история простого смертного, влюбившегося в дитя Божье — в падшего ангела, которого изгнали с небес, с послав на землю в виде жесточайшего наказания.       Аромат теперь уже любимой книги дурманит разум, заставляя прикрыть глаза от удовольствия после прочитанного, а также сжать пальчики на ногах, рисуя в голове различные картинки с участием своего «принца». Парня, с которым малыш Гук уже продолжительное время состоит в отношениях, поддерживая их, каждый раз переживая из-за той или иной ссоры, возникшей между ними. Да, мальчишка слишком светлый и чистый, такой невинный и до тошноты сладкий, что Тэхену порой приходится нелегко, ведь сдерживать себя ему достаточно тяжело, особенно, когда тот сам льнет, не осознавая всех погрешностей, но и сам Ким не может с бухты барахты сказать ему свою страшную тайну, свой скелет в шкафу он не готов ему до сих пор раскрыть... и навряд ли даже сможет сделать это позже, но сущность вверх берет, особенно в те моменты, когда приходиться изменять, чтобы глупостей не наделать, но противная влюбленность глаза туманной пеленой застлала, не позволяя разглядеть жестокую реальность.       Именно поэтому Ким решительной поступью ступает к их общей спальне, стараясь застать там своего малыша, свою «жертву», ведь теперь он готов переступить через свои принципы; готов открыть мальчишке больше возможностей; готов предоставить всего себя, надеясь вовремя остановиться, чтобы не убить ненароком, потому что те истории о падших ангелах не вымысел, а он им является, тем более, что именно ему писатель подарил столь незыблемое имя — бессмертный.       — Малыш Гукки, — Тэхен в комнату врывается, оставляя после себя шлейф чудесного парфюма, разлетевшегося по коридору, заполоняя его, будто пытаясь воздух вытеснить наружу.       — Д-да? — парнишка вздрагивает, когда дверь резко распахивается, впуская прохладу внутрь, а окошко мгновенно захлопывается, заставляя Чона вздрогнуть и выронить их рук любимую книгу, открывшуюся где-то на середине, где нарисован человек, но его лицо скрыто под густой челкой, а за спиной уныло лежат черные крылья, сравнимые с дьявольскими. Мысли вихрем проносятся в голове Тэхена, когда он вспоминает свою давнюю любовь, которую сам же и погубил, а это именно он написал данное сочинение; именно он нарисовал его портрет.        Тэхен молчит, опускает голову, стараясь в голове все свои мысли воедино воссоединить, но выходит весьма скверно, ведь он совершенно не хочет говорить мальчишке ничего — хочет просто свершить задуманное, а после оставшуюся жизнь винить себя за свою проклятую жизнь, которой, кажется, любой другой был бы рад, ведь в его руках бессмертие.       — ТэТэ... — мальчик зовёт его, откладывает книгу, протягивая руку вперёд, стараясь ухватиться за своего возлюбленного, остолбеневшего на месте, но тот пустыми глазами смотрит, не может и слов подобрать — те в горле комом застыли, препятствием встали, мешая что-то стоящее выдавить из себя. — Ты пришёл не просто так, ведь так? — Гук встаёт с кресла, придвигаясь к Киму, который столбом встал посреди комнаты, не решаясь более ничего делать, надеясь на дальнейшие повороты судьбы, решившей его окончательное заключение в этом переломном моменте его жизни.       — Д-да... — кажется, во рту образовалась пустыня, а дожди, которые должны её иссушить, прольют нескоро, поэтому Тэхен делает максимум усилий, чтобы выдавить из себя последние слова, намереваясь после перейти к более решительным действиям. — Я хочу тебя.       Мальчишка замирает на месте, совсем не веря в услышанное, пытается головой трясти, ещё раз услышать хочет, но Тэхен молчит, взглядом пронзительным прожигает, ожидая реакции Гука, который после всего мило краснеет, оленьи глаза выпучивает, раскрывая рот в изумлении.       По правде говоря, Чон много раз в голове представлял тот момент, приближающий к близости, но всегда в мыслях была полная бредятина, ведь он не думал, что Ким просто так возьмёт и скажет о своих желаниях, без предупреждения врываясь в комнату младшего, который доселе мирно сидел в кресле, очередной раз перечитывая излюбленную книжку, засевшую глубоко в его душе.       — Я... я... — Гук и слова вымолвить не может, как Тэ мгновенно в губы его впивается, раздвигая, проникая внутрь языком, стараясь исследовать полностью ротовую полость, питая из молодого тела энергию, чувствуя, как та по венам начинает перетекать, медленно обволакивая все клетки, продлившая падшему жизнь.       — Молчи, я приказываю... — впервые Чон видит Кима таким, но именно такое поведение с его стороны разжигает огонь страсти внутри, заставляя органы полыхать, гореть, затягивая тугой узел внизу живота, вынуждая мальчишку в истязающие уста простонать, хватаясь за крепкие плечи напротив. — Я разрешаю тебе только... стонать, — последнее слово Ким шепотом произносит, от сладких губ отрываясь, пытаясь дыхание перевести, цепляясь руками за вороты рубашки Гука, пуговицы нервно расстегивая, в конечном итоге просто разрывая, слыша характерный звук мелких вещиц по полу, которые потом искать придётся по разным углам помещения.       Мальчишка стонет непозволительно для себя, падая на кресло, в котором недавно блаженно проводил время, но ведь сейчас он может провести его с большим удовольствием, нежели некоторыми минутами ранее. Усмехаясь чувствительности младшего на его действия, ангел нависает над ним, продолжая губы истязать в неравной битве, стараясь полностью насытиться жизненной энергией, которая в каждые секунды исчезает, продливая жизнь одному, забирая её у другого.        Чон руками тянется к кофте бессмертного, стягивая её с него, что Ким беспрепятственно разрешает, помогая слегка, а после снова припадая к сладким устам, вкус которых схож со сладкой ватой и клубникой, что Тэ просто обожает употреблять в свободное время, а его у него слишком много для одного. Стянув рубашку с плеч младшего, падший припадает губами к шее, втягивая кожу, после отпуская с характерным звуком, издавая пошлый чмок, внимательно следя затем, как кожа после его махинаций кровью наливается, оставляя засос на ранее чистом и никем не тронутом полотне, за которое решился взяться весьма неумелый художник.       Красные пятна по всему телу распускаются, когда Ким дорожкой спускается к вздымающейся груди, припадая к одному соску устами, вертя во рту круглую горошину, иногда закусывая, заставляя Чона в спине выгибаться, сжимая пальчики на ногах, стискивая подкаченные ноги вместе, особенно тогда, когда Ким хватается ладонями за колени, раздвигая их в стороны, вклиниваясь меж них, стараясь по всему торсу оставить свои метки: засосы, укусы, поцелуи, слюнявые дорожки — все, чего коснулись пухлые уста ангела, теперь горит ясным пламенем, вынуждая Гука вертеться, стонать громко, закусывая нижнюю губу до крови, откидывая голову назад, прикрывая от наслаждения свои большие оленьи глаза.        Ким усыпает тело младшего своими метками, чувствуя, как жизнь того медленно иссякает, утекает, словно песок через пальцы, навсегда переходя в небытие, но именно в этот момент ангел уже не может остановиться, заставляя Гука встать, снять с него оставшиеся элементы одежды, а после прислонить к спинке кресла животом, заставляя мальчишку забраться на него с ногами.       Вцепившись длинными пальцами в аппетитные бедра Чонгука, Тэ слегка раздвигает его ноги настолько, насколько позволяет элемент интерьера. Тяжело выдохнув, падший прикасается хладными пальцами к пульсирующему анусу, надавливая на него, следя затем, как Чон в спине выгибается, хрипя, в спинку бедного кресла цепляясь, сжимая под руками.        — Не переживай, я сделаю все на высшем уровне, — шепчет Ким, опускаясь над молочной кожей ягодиц, проводя по ним острым языком, заставляя парнишку вздрогнуть и застыть на месте, ведь с ним впервые вытворяют что-то подобное. — Я люблю тебя, малыш Гукки, — продолжает шептать сладостные слова ангел, искушая, запрещая думать о чём-либо другом, кроме самого этого момента и того, что ангел сейчас вытворяет своим шаловливым языком.       Рисуя своеобразные линии на молочно-кожном покрове, падший приближается к снимающемуся колечку мышц, надавливая на него языком, проникая внутрь, своеобразно растягивая своего малыша, чувствуя жар его тела на кончике. Проникая как можно глубже, Тэ сильнее сжимает бедра, оставляя на них свои отметины, которые на утро лиловым цветом покроются, словно одеялом от холодов укрываясь. Стоны младшего эхом по комнате разлетаются, в уши вливаясь, до мозга доставая, а когда Ким заканчивает своё дело, вставая с колен и снимая свои джинсы, то Гук дыхание задерживает, ощущая накрывшее обоих напряжение, которое потом выходит из организма.       Взяв в руки набухший от возбуждения член, Тэ проводит несколько раз по нему, собирая сочившуюся смазку, размазывая её, чтобы сделать первое проникновение более-менее болезненным, ведь это первый раз мальчишки, поэтому сейчас он течёт так обильно, словно сучка, губы свои блядские закусывает и стоны сдерживает, ведь страшиться их до сих пор, но Ким готов показать ему этот скверный мир похоти и разврата, а после забрать на тот свет, чтобы уберечь.        — Сейчас будет не очень приятно, малыш Гукки, — Тэ шепчет успокаивающие слова, рельефную головку ко входу приближая, надавливая им на анус, медленно внутрь проникая, отчего Чон в спине до хруста выгибается, сильнее цепляясь за спинку кресла, не сдерживая сладкий стон боли и удовольствия, которые смешались воедино, создавая неутолимый коктейль чувств.        Чонгук нутром чувствует каждую выпирающую венку на члене парня, каждую неровность, отчего краснеть хочется, а не прикрывать глаза и издавать пошлые звуки, ласкающие слух ангела, прозванного бессмертным. Первый толчок выбивает из мальчишки очередной стон, а также жизненную энергию, которая быстрее к Тэхену переходит, иссушая младшего. Если изначально толчки Кима были нежными, то сейчас он совсем не жалеет молодое тело, руками за него цепляясь, везде оставляя свои следы, стараясь пометить тело новыми синяками и красными пятнами, которые ежеминутно высыпают на теле.       — Прости... — последнее, что слышит Гук, прежде чем последний раз издать стон, вдохнуть полной грудью и после того, как Ким кончает внутрь, навеки закрывает глаза, позволяя прожить жизнь за него хитрому ангелу, который когда-то ступил на этот ужасный и скверный путь, но иного выхода у него не было.       На следующее утро младшего найдут в его комнате, а Ким будет сожалеть о содеянном, ведь впервые в своей жизни сумел полюбить и смог быть любимым, но именно теперь он может обратиться к небу со своим раскаянием и навсегда учесть для себя то, что такое отчаяние.       — Прости меня, малыш Гукки, — это будут последние слова Тэхена перед тем, как полностью погрузиться в омут отчаяния, боли и безумия.