Материнский инстинкт

      — Дайте мне его, — хрипло требует Цзыюань.       Она хочет видеть своего второго ребенка.       Еще когда она носила А-Ли, целительница что-то говорила о торжестве жизни и неземном восторге, который испытывает каждая женщина, впустившая новую жизнь в этот мир.       Ничего подобного Юй Цзыюань не почувствовала, она была в первую очередь заклинателем, а потом уже всем остальным, и для нее, наконец разрешиться, было сродни небывалому облегчению, что все эти долгие луны слабости и бессилия закончены. Что вокруг нее больше не будут квохтать многочисленные служанки, ой, госпожа Юй, вам нельзя, ой, не положено, ой, мы сами…       Она смотрела тогда на маленькое сморщенное красное личико А-Ли и думала: «И вот это человек?» Лежа в постели, глядя на колыбельку, Пурпурная Паучиха думала, где же эти обещанные материнские чувства.       Где восторг?       Нет, А-Ли она полюбила, это была ее дочь, в конце концов, но все время ей казалось странным, что такого уж желания с ней возиться она не испытывала, ночью ради нее вставали служанки, да и кормить ее грудью Цзыюань перестала, как только целительница сказала, что можно.       И вот теперь у нее еще один малыш.       Буквально сегодня с утра пришла благая весть с чертовых куличиков от Вэй Чанцзэ, что его женушка родила мальчонку, и с тех пор Цзыюань молила всех богов, чтобы не смели посылать ей второй дочери.       Она не могла со второй попытки не подарить Фэнмяню наследника. Может, хоть сейчас он, наконец, смирится, что она его жена, и только ей суждено быть с ним?       Цзыюань все еще помнит этот прокатившийся по комнате шепоток: «Мальчик… это мальчик… молодой господин…»       И теперь она хотела воочию убедиться.       Служанка с трепетом подала ей сверток сиреневых шелков, в котором покоилось здоровое розоватое тельце.       Цзыюань замерла, на самом деле, от А-Ли он мало чем отличался, но почему-то сердце бросилось вскачь, и Пурпурная Паучиха отчего-то едва не расплакалась. Малыш едва приоткрыл свои крохотные глазки, посмотрел на нее и тихо захныкал.       И Юй Цзыюань поняла, что уже его любит.

***

      И все неуловимо изменилось, Цзыюань не подпускала к нему служанок, которые шептали по углам, мол, все-таки проснулось в хозяйке материнское чутье.       Это был ее сын, ее мальчик, который успокаивался только на руках родителей, который мог кричать, пока не получит желаемого. Цзыюань подскакивала при любых похожих на плач ее А-Чэна звуках.       И Фэнмянь, если не смирился, то хотя бы начал принимать в нем участие.       Глядя на то, как смеется ее А-Чэн на отцовских руках, Цзыюань верила, что теперь все будет хорошо. Этот малыш смог объединить их. Ей казалось, что вот оно, наконец, они оба счастливы.       А-Ли, как говорил Фэнмянь, пошла внешне больше в бабушку, его мать, на которую он совершенно не похож, но А-Чэн был похож на своих родителей, и гордая Цзыюань знала, о чем говорят в Пристани Лотоса: о том, сколь талантлив будет ее сын, и сколько сердец разобьет, когда подрастет. Потому что он был очаровательным малышом, и любому, кто посмеет сказать нечто иное, она Цзыдянем доказала бы обратное.       Ну, а пока он был смышленым и добрым мальчиком, Фэнмянь, после того, как А-Чэн разбил себе колени, погнавшись за каким-то бродячим псом, чтобы его погладить, купил на ярмарке трех щенков и подарил сыну, чтобы играл с ними, а не бегал за непонятными, возможно, заразными псами.       Через месяц А-Чэн гордо показывал, как щенки по его команде садятся, и Цзыюань видела, как никогда ясно, будущее, в котором ее повзрослевший сын становится главой ордена и при нем Юньмэн Цзян достигает небывалого величия. Она видела блестящую и яркую судьбу Цзян Чэна.       Он уже был упрям и старателен, и Цзыюань начала настаивать на том, чтобы его начали учить обращаться с мечом и пользоваться талисманами.       Все рухнуло, когда однажды Фэнмянь вернулся с грязным оборванцем, на которого глядел так, будто этот мальчишка — величайшее сокровище мира.       Щенки А-Чэна были кому-то отданы, а сын просто не мог понять, за что он попал в такую немилость к отцу. Он ведь их учил, и его Принцесса, Жасмин и Милашка никому не мешали, он сам каждый день брал у служанок еду и шел кормить их, сам выгуливал их и мыл. Это были его собаки, от и до.       А-Чэн требовал у отца оставить собак, а когда понял, что ничего не выйдет, начал плакать и тут подключилась уже Цзыюань, которой и самой было до слез обидно, ведь что такого в ребенке Цансэ Саньжень, чтобы Фэнмянь был так жесток к своему родному сыну.       Но Фэнмянь был тверд, и ни упреки Цзыюань, ни слезы А-Чэна его не смягчили. Сыну разрешили попрощаться со щенками, и их, отчаянно скулящих из корзинки, унес прочь слуга.       Вечером А-Чэн заскребся в двери ее покоев. Едва Цзыюань его впустила, как он обнял ее за пояс и тихо, совсем отчаянно, разрыдался, уткнувшись лицом ей в живот.       — Матушка… матушка, папа меня больше не любит, да? — спросил он.       И Цзы Юань не знала, как объяснить своему сыну, что Фэнмянь считает желания и страхи чужого ребенка гораздо важнее. Не услышав ответа, он продолжил.       — А если… если я этому мальчику не понравлюсь, папа тоже меня кому-нибудь отдаст? Как Милашку, П-принцессу и Жасмиииин…       Цзыюань от этих слов стало по-настоящему плохо, и она, не в силах больше сдерживаться, обняла своего бедного ребенка и заплакала от злости и обиды.       Этот день показал ей то, что она отказывалась видеть все это время.       То, что она принимала за отцовскую строгость, было простым равнодушием.

***

      Цзыюань без преувеличения ненавидела этого поганца Вэй Ина всей своей душой. Ленивый, вечно влипающий в передряги, малолетний неимоверно талантливый гаденыш, заставляющий весь орден Юньмэн Цзян плясать вокруг себя, как тех ярмарочных дрессированных обезьянок.       Фэнмянь носится с ним как с сахарным, вечно за все прощающий за улыбку и хлопанье ресницами, А-Ли тоже не далеко от своего отца ушедшая, как служанка за ним подтирающая, подкармливающая и еще небеса не знают, сколько всего молодая госпожа Цзян, будущая госпожа Цзинь, для него там делает. Все ученики вечно смотрят ему в рот и следуют его пагубному примеру, даже А-Чэн, ее умница, всегда честный и сознательный, через раз обнаруживается посреди хаоса, учиненного этой чумной заразой, которая приведет их всех к погибели однажды.       Цзыюань на него злилась, ненавидела, ей было невыносимо само его существование, то, что Фэнмянь вечно смотрел на него, пока рядом крутился А-Чэн, гораздо больше заслуживающий отцовского внимания, поддержки и заботы. Цзыюань уже смотреть не могла на этот взгляд побитого потерянного щенка своего сына, ее гордого мальчика, который вечно старался сделать все и даже больше, чтобы угодить отцу, стелился перед ним — пожалуйста, просто посмотри на меня, отец, вспомни, что я еще здесь и твой сын — пока Фэнмянь в очередной раз восхищается тем, что далось этому поганцу Вэй Ину до преступного легко, пока А-Чэн из кожи вон лез ради результата.       Этот паршивец схватывал все налету, но Цзыюань видела, что все знания из его головы вылетали с ветром, видела, что память у него была дурная и хватало ее только на то, чтобы тут же показать полученные знания и забыть.       Ее мальчик не был так талантлив, и ему нужно было для достижения таких же результатов работать над собой до изнеможения, и Цзыюань знала, что он будет работать над собой, что однажды он сможет превзойти Вэй Ина, ведь когда-нибудь того, что дается легко, будет недостаточно, и тогда упорство и долгий труд одержат верх.       В конце концов, где сейчас эта Цансэ Саньжень, а где Юй Цзыюань?       Одна кормит червей, оставив своего сына на произвол судьбы, а другая уважаемая госпожа, которую не любит ее муж, впрочем.       Это было нечестно.       Цзыюань злилась на всех, на Вэй Ина за сам факт его существования, на Фэнмяня — за то, что не любил А-Чэна, иногда злилась на А-Ли, но это было сложно, она была такой доброй и прекрасной, что Цзыюань не могла ничего с собой поделать, и на А-Чэна, потому что тот продолжал общаться с Вэй Ином и продолжал ему уступать.       Это был бесконечный круг злости.       Как же она хотела проснуться однажды в мире, где нет Вэй Ина, А-Чэн снова играет со своими любимыми щенками, а Фэнмянь, пусть и не любит их так, как мог бы, но хотя бы нет этого показательного игнорирования своего и превозношения чужого ребенка.       Цзыюань скучает по тем временам, когда их было только четверо.

***

      Возможно, иногда она понимала, что винила Вэй Ина, когда винить стоило только Фэнмяня. Но извиняться перед этим поганцем она не стала бы, даже если бы от этого зависела ее жизнь.       Вэй Ин принесет им погибель, говорила она частенько, но никогда эта погибель не дышала ей в спину. В ее легких было полно дыма, и она понимала, что это конец.       Перед ней стоял бледный и исстрадавшийся А-Чэн. Ее любимый сын, которого она любила больше, чем дочь, больше, чем себя, больше, чем когда-то любила Фэнмяня. Ее кровь и плоть.       Перед глазами стоял тот самый день, когда она впервые увидела его, и с первого же взгляда полюбила. Как же она хотела спрятать его от всего мира, от этих вэньских псин.       Ее сын должен выжить, даже если Цзыюань придется встречать врага лицом к лицу без своего сильнейшего оружия.       Мысленно она говорит Цзыдяню: «Теперь он — твой хозяин. Защити его, как не смогла защитить я».       Без своего кольца она чувствует себя беззащитной, но это уже не важно.       Цзыюань в последний раз стискивает А-Чэна, он теплый и напуганный, забывший, что такое родительская ласка из-за равнодушия Фэнмяня и ее вечной злости на весь мир. Если бы Цзыюань могла — обнимала бы его всю оставшуюся жизнь.       — Мой мальчик, — говорит она, не видя ничего, кроме неясного светлого пятна на месте его лица, из-за застилающих глаза слез.       И отталкивает его от себя в лодку.       Отчаянные крики сына рвут ей сердце и душу. Она бы с радостью отправилась с ними, защитила бы от всех врагов, однако она была не только матерью, но и заклинателем, и побег для нее — непозволительная роскошь, она дала сыну все, чтобы он мог спастись. Сама она давным-давно уже была себе безразлична.       — Вэй Ин! Послушай меня внимательно! Защищай Цзян Чэна, умри, но защити его, ты меня понял? — кричит Юй Цзыюань, пожалуйста, мальчишка, многого от тебя не прошу и не ожидаю, но защити его любой ценой.       Пурпурная Паучиха возвращается в свой пылающий дом, и сквозь дым и огонь она видит не свою погибель, а великое будущее ее любимого сына.       Не важно, умрет она или выживет.       Ее дети сейчас в безопасности.