Снеговик и клубничная катастрофа

Джонни не понимает, как он до такого докатился. Донхёк толкает его острым локтем в бок: — Не отвлекайся, хён! Сегодня мы его точно поймаем, — и угрожающе сжимает ладонь в кулак, возвращаясь к биноклю. Где только раздобыть успел?! Джонни обречённо вздыхает, опускает подбородок на руки, скрещенные на спинке дивана, и безучастным взглядом возвращается к дозору. У него своих дел по горло, если быть честным: контрольные лежат непроверенным грузом на письменном столе, крылышки в духовке уже почти что готовы, а по кабельному скоро начнётся его любимая передача про самолёты. Тратить своё драгоценное время на какого-то там снеговика ему не улыбается. Вот вообще. Джонни косится на скорчившегося в кресле Марка, который тихонечко, чтобы Донхёк не увидел, скроллит что-то в телефоне, и шипит тихо, пытаясь одним лишь взглядом спросить: — Что это недоразумение вообще забыло в нашей квартире? Марк коротко жмёт плечами — и сам не знает, как всего за несколько месяцев знакомства Донхёк успевает не только прописаться в их холостяцкой обители, но ещё и подчинить всё своим (не всегда понятным) правилам. Джонни очень хочется взорваться, наконец, наорать на недолугого племянника и гнать Донхёка из своей квартиры поганой метлой, но на деле лишь ещё раз вздыхает. Всё равно ведь ничего не изменится. В Джонни слишком много сострадания, чтобы выгонять подростка — пусть и такого несносного как Ли Донхёк, — на мороз. Да и Марк в глубине души этому не обрадуется. А расстраивать племяшку Джонни не хочется хотя бы потому, что мама с детства учила: — чистить зубы перед сном; — не обижать младших; — отделять рабочее от личного. И если с первым пунктом у Джонни пока что всё в порядке, то по оставшимся рисуется красивенькая такая фига. Потому что ещё парочку едких донхёковых замечаний и его таки придётся обидеть, а работа превращается в сущий Ад, стоит на кафедре засветиться знакомой выжженой макушке. Джонни знакомится с ним в свой первый рабочий день — третий по прилёту из Чикаго, — когда в венах пульсирует адреналин, университетские стены пышут на него дыханием великих свершений, а сам он, ещё зелёный молодой специалист, пытается отыскать кафедру иностранных языков в его витых коридорах. Тут-то на него и обрушивается радужное несчастье по имени Ли Тэён, неловко подрезая на выходе из столовой. Несчастье решает не мелочиться и рушится основательно — всем своим весом наваливается Джонни на плечи, опрокидывает на гранитную плитку и утыкается аккуратным носом в шею, сбито дыша. Джонни не сдерживает смешка — щекотно же, — безотчётно водружает ладони на грациозные изгибы чужих боков и отстраняет совсем чуть-чуть, чтобы сподручнее было заглянуть катастрофе в лицо. У катастрофы жёсткие зелёные волосы, аккуратные линии лица, будто нарисованные мастером эпохи возрождения, родинка под ювелирными губами, точёный нос и очень умные любопытные глаза с затопленными смущением зрачками. — Простите, — катастрофа наносит удар под дых, волнуя чувство прекрасного своим потрясающим, томно-возбуждающим голосом. Джонни тогда думает, что паренёк просто простужен, но ошибается. Как ошибается, отвечая, что: — Всё в порядке, — возвращая катастрофу в вертикальное положение. Потому что, ничего, к чёртовой матери, не нормально и больше никогда не будет. Катастрофа в одно мгновение пробивается своими вечно холодными, но длинными и прекрасными пальчиками прямиком в его грудную клетку и сдавливает несчастное сердце со всей силы. Садистски повторяя этот ритуал при каждом удобном случае — стоит им с Джонни пересечься. Джонни свято чтит завет «не смешивать работу с личной жизнью», но больно закусывает щёку изнутри, как только катастрофа (на сей раз с волосами цвета спелой пшеницы) является пред его ясные очи. Заведующий кафедры говорит, что Джонни достаётся одна из худших групп. Джонни думает, что ему достаётся за какой-то страшный грех в прошлой жизни. Потому что мать их с оценками, важнее то, что теперь целый семестр ему сидеть на другом конце стола от Ли Тэёна и пытаться не растечься сопливой лужицей на звуках голоса своего студента. Последний решает проявить сострадание и чаще молчит, уклоняясь даже от прямого вопроса, даже по делу, и топит взгляд где-то между страницами учебника и конспекта. Однако Джонни от этого не легче. В каком-то смысле даже сложнее, потому что тихая катастрофа, смущённая катастрофа — с алеющими скулами, трепещущими ресницами за стёклами круглых очков и нервно запущенными в волосы пальцами, — то ещё испытание для его нервной системы, моральных принципов и выдержки в целом. Но Джонни держится. Джонни поступает профессионально, когда семестр они заканчивают тремя Тэёновыми пересдачами и загорающимися ярко рыжим волосами. Он не нарушает ни единой буквы профессиональной этики и в целом остаётся горд собой. Но катастрофа почему-то не собирается отступать, и возвращается к нему после жаркого лета, посвежевшая, приосанившаяся и порядком повзрослевшая, вернув волосам воронов чёрный. Джонни цепляется пальцами за стены и нечаянно валит образовательный стенд на глазах у завкафа, который, похлопав по плечу, с ободряющей улыбкой толкает его в пропасть: — У вас потрясающие результаты получились. Я так горд, так горд за вас, что решил оставить эту группу ещё на семестр. Джонни за лето успевает обзавестись диссертацией, неплохой репутацией среди коллег и племянником, которого старшая сестра присылает из Канады со словами: — Я тут подумала, что тебе было бы неплохо научиться ответственности. Как гормонально неуравновешенный подросток и ответственность связаны между собой Джонни так и не понимает. Решает только, что с логикой в его семье всегда было плохо. Марк тут же обзаводится друзьями, среди которых особняком выделяется Ли Донхёк — шебутной одноклассник с удивительными способностями к манипуляциям. Он быстро берёт шефство над Марком, да и над Джонни тоже, практически поселяясь в их квартире третьим-не-лишним. С Донхёком, и правда, бывает весело. Плохой корейский Марка становится ещё хуже, наполняясь выражениями вроде «в рот ебал я ваши контрольные» и «да она же стерва». Марк учится прогуливать уроки и целоваться, пробираться в кинотеатры на фильмы для взрослых и снова влюбляется в мультики. Но в целом, неплохо. В целом, Джонни даже нравится. Не нравится только выводить стаи лебедей в журнале, когда Ли Тэён глотает очередной неправильный ответ на вопрос, который и Джонни-то спустя секунду успевает позабыть. А ещё не нравится в двенадцатом часу ночи караулить каких-то безымянных хулиганов, посмевших посягнуть на святая святых — донхёков снеговик. Он сооружает его в самом начале холодов вместе с Марком, когда Сеул засыпает рождественским снегом. Умудряется даже отбиться от вредных коммунальщиков, норовящих стереть с лица серого города это произведение искусства. Совладать не может только с мелким хулиганьём, которое время от времени то отобьёт несчастному созданию детской фантазии голову, то нос сворует, то руки поломает. Донхёк однажды предлагает даже обнести его колючей проволокой и подключить электричество, но в этот момент просыпается Маркова рассудительность и ему удаётся уговорить друга отложить этот план про запас. — Они сегодня могут и не появиться, — упрямится Джонни, зевая. — Явятся, как миленькие, — и возбуждённо высовывает кончик языка. — Тут-то я им и задам! — Ладно, — вздыхает Джонни, похлопывая себя по коленкам. — Вот ты и задашь. А у меня ещё куча дел, вообще-то. — Но завтра суббота, — ворчит Донхёк. Марк бегло прячет телефон в карман, принимая участливый вид. — Тебе же не надо на работу. — Даже если так, это не значит, что работе не нужен я. И мне бы очень не хотелось убивать на неё все выходные. Донхёк протяжно тянет: — Ну, хёёён! — Ещё слово и я замечу, что на часах давно недетское время и выполню долг совести перед твоей мамой — отправлю в постель! Донхёк становится похож на поруганного щеночка, Марк принимает испуганно-удивлённый вид, который у него получается по правде говоря не шибко интеллектуальным, а у Джонни ёкает внутри. Ему не нравится быть строгим и рассудительным взрослым, но строгой рассудительной взрослости отчего-то очень нравится Джонни. Ответственность, голосом сестры в голове. Ага, где уж?! Но тут на поле битвы врываются хулиганы — точнее один, пьяно покачивающийся, — и всем становится не до споров. Донхёк вылетает на балкон и начинает истошно орать с превосходной дикцией: — Эй ты, чмо недорезанное, кусок прошлогоднего говна, а ну клешни свои убрал! — и, обращаясь к Джонни: — Хён, скорее, пока не сделал ноги! Джонни не понимает, почему так легко подчиняется приказам этого дьяволёнка, но всё же выскакивает на улицу, забыв набросить куртку на плечи — как был, — в домашних пушистых тапочках. Во дворе его ждёт картина, от которой сердце внутри переворачивается, завязывая сосуды морским узлом, и вешается на них же. Посреди клумбы, где устроилось донхёковых рук творенье — с разукрашенным ведром на голове, разноцветными акварельными глазищами, самой большой морковкой из запасов Джонни и руками-веточками, — стоит никто иной, как Ли Тэён. Он в чём-то уверяет снеговика своим будоражаще низким голосом, размахивает руками и покачивается из стороны в сторону. Голова его нежно-розовая, а руки ярко-красные от холода — перчатки успевает где-то посеять. Джонни пялится на него несколько минут молчаливо, пока из-за спины донхёковым голосом не доносится возмущённое: — Чего застыл, хён? Хватай его! — тот успевает оторвать метровую сосульку, свисающую с соседского балкона, и теперь угрожающе ею машет. — Мы скоро будем. Джонни ёжится от холода и вновь обращает своё внимание на Тэёна, который со словами: — Брат, только ты меня понимаешь, — лезет к снеговику обниматься. До Джонни быстро доходит, что это грозит локальной катастрофой космического масштаба и пытается ухватить его за куртку, но подскальзывается и промахивается — Тэён успевает схватить снеговика как раз в месте крепления головы с туловищем. А потом в игру вступает гравитация. Джонни мало что знает о физических законах, но уверен, что на такого неправильного Тэёна даже основополагающие силы действуют неправильно: вместо того, чтобы завалиться вперёд того тянет на бок и он умудряется оторвать несчастную башку, продолжая зажимать её в объятиях. Тэён, кажется, смены плоскости вовсе не замечает. Только улыбается дурновато и целует голову промеж красно-голубых глаз. — Ли Тэён? — Джонни помнит, что с пьяными, как с буйными сумасшедшими, разговаривать нужно вкрадчиво и тихо. — Ооооу, — Тэён лыбится шире и ещё дурнее. И ещё красивее, правда, проходясь по сердцу Джонни батареей из катков. — Кудрявенький. — А ты пьяненький, — шипит подоспевший Донхёк, за которым чайкой орёт умирающий со смеху Марк. — Так и будем обмениваться очевидными фактами или ты наконец вернёшь Ролофу голову? — Ролофу? — Тэён кривит свою мощную бровь и несколько секунд рассеянно скользит взглядом с Джонни на Донхёка, потом на снеговика и обратно на Джонни. — А! Так его Ролоф зовут? Дружище! — Верни голову, падл… — цедит Донхёк сквозь зубы, но Джонни прерывает его, цокнув: — Следи за словами, Донхёк! — А мы тут о вас говорили, — Тэён продолжает крепко сжимать голову в руках, яро упираясь попыткам Донхёка вернуть драгоценную часть снежного тела себе. Даже ногами отбивается. — Бедный Ролоф, — вскрикивает Донхёк, — сколько пришлось наслушаться гадостей о нашем добром старом Джонни, — Донхёк прикрывает ладонями то место на снежном шаре, где, предположительно, должны быть уши, и шепчет: — Это всё враки. Тс-с. — И вовсе никакие не гадости, — Тэён корчит обиженную рожицу, поджимая губы и морща нос, и Джонни приходится задействовать все свои силы, чтобы не заорать прямо в космос: — Мило-мило-мило. Останавливается на том, чтобы истошно орать в себя и давить подкатывающую улыбку. — Мы тут говорили, какой вы из себя замечательный, — тянет пьяно, пока Донхёку всё же удаётся выковырять из-под его озябших пальцев несчастную голову, — и высокий, и умный, и красивый, и вообще… Марка на этом моменте сгибает пополам, Донхёк хмыкает, что Тэён не только пьяный, но ещё и глупый, а Джонни пытается уговорить его подняться: — Вставайте. Холодно же. Но Тэёна хватает только на то, чтобы подгрести ноги под себя, кое-как присесть и, подперев кулаками подбородок, со всей возможной серьёзностью заявить: — Я не Тэён, я клубничка. Вместе с Марком начинает умирать половина соседей, разбуженная его истошными завываниями, а Донхёк пренебрежительно заявляет, качая головой: — Во что нас превратила генная инженерия?! Даже клубника сбухалась. — Хёк! — Спилась, хён, спилась. Не будь ханжой. — Тэён, — Джонни присаживается перед ним на корточки и медленно тянет руку, — вы перебрали и вам лучше отправиться домой. Скажите мне адрес и я вызову такси. — Лучше сразу нарколога, — поддакивает вездесущий Донхёк, и Джонни снова шикает на него. Донхёк шикает в ответ: — Он у нас клубникой укушенный, а ты, хён, стало быть, змеёй? Чего пшикаешь постоянно? В Марке очень вовремя просыпается пацифист и он, боясь за сохранность донхёковой тонкой шеи под пронзительным взглядом Джонни, хватает того под локоть и оттаскивает в сторону, позволяя любимому дяде вернуться к переговорам. Тэён договариваться явно не настроен, и отмахиваясь устало, пружинит в коленях, ныряя брюхом в слежавшийся снег. — Никуда я не поеду. Я хочу в Арктику. К пингвинам, — и начинает разводить руками, словно «плывёт» в заснеженном океане. И делает это, к слову, так проворно, что Джонни глазом не успевает моргнуть, как Тэён оказывается на другом конце клумбы и приходится нырять в холодный снег по середину голени, проклиная цивилизацию и крепкий алкоголь, который она придумала. Догнать Тэёна получается только на третьем круге, когда тот начинает плеваться от снега и заметно сбавляет обороты. Джонни хватает его за щиколотку, мысленно поражаясь её тонкости, и тянет на себя. Тэён некоторое время ещё пытается сопротивляться, отбивается, но Джонни задействует железную хватку левой и очень быстро одерживает победу. — Воу, — вырывается облачком пара с Тэёновых уст. — Господин превосхожу ожидания Джон Со, да вы ещё и сильный, — а потом улыбается, закусывая белоснежными зубами краешек губы. Соблазнительная скотина. — Мне нравится, продолжайте. — За что мне это? — взывает Джонни ко всем известным богам, перекидывая Тэёнову тушку через плечо. И никак не может определиться: что — это? Борьба за снеговика, такой замечательный Ли Тэён в его жизни или в зюзю угашенный Тэён посреди ночи под его окнами? Джонни от жизни ничего такого не просил, но и заявить, что разыгравшаяся трагедия ему не по душе после того, как Тэён смыкает на его заднице свои ледяные лапки не может. Это неожиданно, жуть как неловко, но приятно горячо. — Вот это задница! — вздыхает бухая катастрофа. — И где только такие раздают? — Там же, где и тебе толерантность к алкоголю, — хмыкает Донхёк, скрестив руки на груди, и на сей раз Джонни ограничивается лишь грозным взглядом. — Идём. Холодрыга какая, — тянет его за руку Марк. Джонни думает, что тащить пьяного студента к себе домой не лучшая идея. Джонни убеждается в своей правоте, как только согретый воздух квартиры пробирается до тэёновых костей и алкоголь бьёт ему в голову ещё раз. Джонни стягивает с Тэёна куртку и ботинки, затаскивает в ванную и велит: — Раздевайтесь. Тэён смущённо прячет лицо в ладони и, вправду, становится похож на спелую клубнику — краска заливает даже кончики пробитых ушей. — Если вы настаиваете, — и ковыряет пальцем эмаль. — Я, вообще-то, не из тех, кто отдаётся на первом свидании. — Зато из тех, кто нажирается, как свинья. Без свиданий, — Донхёк кладёт на корзину с бельём чистое полотенце и Маркову пижаму. — Тебе заняться нечем? — Джонни просто не способен жонглировать двумя катастрофами одновременно, особенно учитывая тот факт, что одна из них принадлежит Марку. Донхёк лишь бессовестно жмёт плечами. — Иди лучше Ролофа своего почини, — сдаётся Джонни. — С Марком? — тут же светлеет он. — Куда ты без него?! — вздыхает и уже через пару минут слышит, как Донхёк уволакивает бурчащего племяшку за дверь. Катастрофа номер один всё это время хохочет дурнем. — Вы такой милый. — А вы мокрый, — серьёзно подмечает Джонни, открывая горячую воду. / Утро наваливается на Тэёна дикой головной болью вперемешку с чувством стыда. Последнего изрядно добавляют любопытные глаза чуть ниже рыжей макушки, укоризненный взгляд и сложенные на груди руки: — Оно проснулось, — орёт так, что голова Тэёна готова разлететься на мелкие кусочки. Он рассеянно осматривается: вокруг не его постель, не его комната, а на нём не его пижама. Пару минут уходит на то, чтобы от мысли о похищении добраться до момента, когда согласился на предложение Доёна «немного расслабиться». Тэён завалил очередной зачёт по английскому и уже готовился морально увидеть своё имя среди первых «на отчисление», поэтому имел неосторожность опрокинуть в себя пару бокалов пива, шлифанув каким-то мудрёным пенным коктейлем. Дальше следовал огромный пробел, в котором кое-как просматривались дикие танцы, душный клуб, разговоры о давнем тэёновом краше на препода по инглишу и заверений, что никогда и близко к нему не подойдёт. Как оказался в компании снежного Ролофа помнил слабо, зато чем это знакомство закончилось предстало перед ним картинкой настолько яркой, что пришлось закрыть глаза и с головой уйти под одеяло. — Донхёк, прекрати смущать нашего гостя и помоги Марку накрыть на стол. Завтрак готов, — мягким голосом прямо по сердцу, и Тэён от стыда прикусывает кончик подушки. — Это я-то смущаю? — невинно хлопая глазёнками. — Что-то я не очень заметил, чтобы его вчера смущало завалиться к нам домой. — Донхёк! — Иду-иду, — поджимая губы. — За зеркалом в ванной есть новая зубная щётка, — обращаясь к Тэёну, несмело выглядывающему в небольшую щель. — Умывайтесь и приходите. За столом Тэёну становится очень неуютно. Утренний знакомый — по всей видимости Донхёк, — поглядывает косо, а второй — Марк, насколько он понимает, — ободряюще хлопает его по плечу и подмигивает так, что хочется подавиться злосчастным супом. — Извините, — выдавливает Тэён, опуская плечи и роняя взгляд в тарелку. — Кажется, я вчера доставил вам неудобства. Донхёк хмыкает: — Ты прощения просишь за разгромленного Ролофа или за облапанную задницу Джонни? У Тэёна чай идёт носом, он закашливается и панически выхватывает протянутые учителем Со салфетки. — Марк, — после долгого выдоха говорит тот. — Ты не хочешь провести Донхёку экскурсию по дому? Показать ему, где его квартира, вдруг понравится? Говорят, там тоже тепло и неплохо кормят. Марк послушно поднимается, в то время, как Донхёк яростно противится попытке утащить себя под локоть. — А что опять я? Я же просто спросил. Из интереса. — Может мне из интереса рассказать твоей маме, как ты полночи лобызался с Марком в подъезде? — Хён! Тебе сколько годиков, а всё боишься сказать вслух «сосался». — Марк, — сжимая в кулаках приборы. И тот, понимая тонкость намёка и подходящего к концу терпения, таки засовывает Донхёка в пуховик и волочет вон из квартиры. — Простите, — на выдохе. Лицо его проясняется доброжелательной улыбкой. — Дети, что с них взять? — Милые, — нагло врёт Тэён. А потом смущённо добавляет: — Я, правда, не хотел, — сводит коленки и нервно жмёт под пальцами хлопковую ткань. — Мне просто пить нельзя, вот совсем. От одного запаха не ведаю, что творю. Учитель Со понятливо кивает: — Всё в порядке. Вы даже скрасили наш вечер. В некотором роде. Кушайте, — возвращаясь к завтраку. Тэён берёт в руки ложку, но та постоянно норовит выскользнуть из-под пальцев, то ли оттого, что алкоголь ещё до конца не выветрился, то ли оттого, что учитель Со так внимательно за ним наблюдает, едва ли не ласкает взглядом острые плечи, с которых противная пижама так и стремится соскользнуть. — У вас что-то случилось? — вкрадчиво уточняет. Тэёну хочется сказать, что с ним случился Джонни Со, грёбанный английский и врождённая стеснительность, но лишь отрицательно качает головой. — Переволновался просто, — и это, отчасти, правда. — Пересдача зачёта уже на следующей неделе, и… — И вы думаете, что снова не сдадите? — в голосе ни капли упрёка. Тэён кивает. — Если судить по прошлому году, — пытаясь найти в супе то ли золото, то ли нефть. Тэён отчего-то совершенно уверен, что тут же захлебнётся, стоит поднести ложку ко рту. — Очень странно, — учитель Со откладывает приборы и подпирает руками подбородок. — Вы прекрасно справляетесь с тестами и сочинениями, но когда дело доходит до разговорной части и слова сказать не можете. — Просто я… — Тэён зажмуривает глаза и переходит на шёпот, — стесняюсь. — Кого? Меня? — учитель Со округляет глаза. — Влюбились, что ли? Тут в его голосе проскальзывает мягкая игривость, и Тэёну становится совсем худо. Лицо заливает краской, а ткань под пальцами трещит и грозится изойтись на мелкие волокна. — Вчера вы были на порядок смелее, — и учитель Со смеётся своим чудесным добродушным смехом. — Даже в любви мне признались. Трижды. — Правда? — Тэён округляет глаза и вскидывает голову. Малиновые пряди тут же падают на лоб, здорово закрывая обзор, но он успевает ухватить сотрясающиеся широкие плечи, полуприкрытые глаза и довольную улыбку. — Простите, пожалуйста. Я пьяный совсем не понимаю, что несу. Учитель Со принимает оскорблённый вид, и, театрально приложив ладонь к сердцу, продолжает разрушать тэёново психическое здоровье: — Так это всё было ложью? И о том, что я высокий, красивый, умный и вообще? — Нет-нет-нет! Что вы! — Тэён вскидывает руки вперёд. — Это всё чистая правда. Вы высокий, красивый, умный и вообще. — Но я вам не нравлюсь? — и заглядывает Тэёну в глаза так, что по позвоночнику волной проходят разряды электричества, от которых поджимаются даже пальцы на ногах. Тэён не понимает, почему отвечает: — Нравитесь, — ломающимся голосом. Знает только, что это чистая правда. А после, когда смысл сказанного долетает до сознания, встаёт со стула и, лепеча что-то вроде: — Но я никогда не собирался доставлять вам неудобств. Не думал признаваться и это всё неправильно как-то, — чтобы сбежать поскорее, окончив сцену величайшего позора в своей жизни. После такого, разумеется, ни о каком зачёте и речи быть не может. Тэён может быть и не появится больше в университете никогда, снедаемый совестью и горестными воспоминаниями, но учитель Со успевает схватить его за руку и притянуть к себе, прижимая так крепко, что костлявое тэёново тело вот-вот захрустит. А потом целует. Тэён тысячу раз представлял в голове картину, где Джонни Со нежно касается его губ, пробует на вкус, дышит рвано, искушая разгорячённым воздухом неозвученных признаний. Но на деле Джонни Со целуется влажно и требовательно, сминает его губы страстно, будто изголодавшийся зверь, проникает языком, зализывает трещинки и следы тэёновых нервных покусываний. И Тэён не может сказать, что это хуже, чем он представлял. Хотя бы потому, что Джонни Со в реальности, а не посреди его влажного сна проводит своими широкими ладонями вдоль напряжённого струной позвоночника, щекочет бритый затылок и глядит осоловело, словно сам недавно принял на душу для смелости. А когда отстраняется, Тэён боится открыть глаза и ловит выдохи над ухом: — А так и не скажешь, что у вас проблемы с языком, — дразняще. — На удачу. — Вы всех своих студентов так мотивируете? — утыкаясь лбом Джонни в грудь. — Нет, только вас. — И чем же я особенный? — Тем, что уже на следующей неделе вы сдадите зачёт и больше не будете моим студентом, а превратитесь в моего парня. — А если не сдам? — и Тэён, наконец, находит в себе достаточно сил, чтобы вцепиться пальцами в чужую рубашку и поднять голову. — Сдадите, Ли Тэён, ещё как сдадите. — А не слишком ли мало мотивации перед таким ответственным делом? — вздёргивает бровью. — Я отсыплю вам ещё, — наклоняясь. — Марк, тут твой дядя с бухой клубникой сосутся! — слышится в дверном проёме. Но Джонни не останавливается и после того, как Донхёк бросает: — Пошли и мы «полобызаемся», — весь мир стихает, и планета останавливается, и даже гравитация, кажется, перестаёт существовать.