Радио

Конец иголки с нехотью проходил сквозь плотную ткань, сшивая разошедшиеся края. Лампа тускло освещала стол, но этого вполне хватало, чтобы не проколоть себе пальцы. С помощью напальчника, Союз нажимал на ушко иголки, позволяя ей пройти. Стежки довольно грубые, что позволяло определить, что над ними поработала мужская рука. Шинель очень дорога Совку, такие как у него практически не делают, выпуская на прилавки более удобный вариант. Но этой синтетикой особо не согреешься, как считал СССР. Одежда его довольно старая, но прочности ей не занимать. Тогда шили на совесть, и брали конечно не дёшево, но это того стоило. Вещи переходили от поколения к поколению, умудряясь не изнашиваться и служить долго. Иногда слои такой накидки рвались, но благодаря иголке это дело было поправимо. Из-за того, что ткань была жесткая, приходилось буквально проталкивать иглу. Станки тогда мощные были, так зашивали, что чтобы порвать это, нужна немерянная сила. Швы разошлись на кармане, потому как Союз ну очень любил совать туда руки, и случайно, сам не представляя как, умудрился порвать его. Можно было забить на это, но ощущение того, что одна рука вошла в карман глубже другой были не очень приятны. К тому же, делов то, пару закрепок и можно снова носить! Работать в тишине было невыносимо. Давило и смущало, и любой шорох вызывал подозрение, даже если ему могло найтись вполне логичное объяснение. Отвлёкшись, совок покрутил колёсико радио, чтобы найти какую-нибудь музыку. Очень удачно он наткнулся на эфир, где транслировались песни из его любимых фильмов. К сожалению, названия он не помнил, а некоторые даже перепутал. Давно он их не смотрел, уже и забыл даже о чём они. — «Кто ошибётся, кто угадает, разное счастье нам выпадает, часто простое кажется вздорным, черное белым, белое черным» — пела девушка. Этот фильм союз узнал. Поименован он «Большая перемена». Хороший фильм, правда о чём он, увы, не помнит. Кажется, про какого-то парнишку. — Я привыкаю, я тебе рада, ты не узнаешь, да и не надо, ты не узнаешь и не поможешь, что не сложилось, вместе не сложишь, что не сложилось, вместе не сложишь. — подпевал Союз, улыбаясь. А ведь когда-то ему очень нравился этот фильм. Он даже помнил его название и песню, которую сейчас транслировали. — К чему ты там привыкаешь? — послышался недовольный голос с забавным акцентом, словно человеку, который это говорил, было плохо и его тошнило каждым словом. — Песню своей молодости вспомнил. А ты чего не спишь? Поздно уже. Ты же вроде хотел. — сказал Союз, зубами перегрызя нитку, выплюнув попавшие на язык ворсинки. — С такой любовно предоставленной «песней на ночь» попробуй засни. — фыркнул немец, потянувшись. Сложив руки на груди Совка, он уткнулся подбородком в макушку СССР, глядя, что там тот шаманит. — Не знал, что ты умеешь шить. Немец говорил так нелепо и забавно. Союз знал, что если с языка сорвётся очень даже уместная шутка, немец обидится, а может, и не поймёт. Часто Рейх пользовался родными словами, но очень редко, когда например, это слово не несло особого смысла: «Was? Почему?» Союз даже знал значение парочки слов, но всё равно не обращал на них особого внимание. Улыбнувшись, Совок воткнул в небольшой мешочек с поролоном иглу, и повесил шинель на стул. — Полный рот х#ев. Выплюнь, пожалуйста. — немец, как и ожидалось, посмотрел на него с удивлением и недопониманием, пытаясь отфильтровать услышанное. Но попытки успехом не увенчались, потому как он не понял, чего от него хотят. — Was, прости? Отвечать совок не стал. Нацист не понял, и хорошо. Потянувшись, он убрал голову Рейха со своей, и встав, повернулся к нему. Тот скрестил руки, ожидая ответа. Милая чёрная футболочка с забавным принтом слегка слезла с его плеч, что не укрылось от глаз Союза. Поправив опустившиеся плечо, он притянул стоящего рядом к себе, поцеловав в приоткрытое веко. — Люблю тебя, говорю. — небрежно бросил он, лишь бы немец отстал от него и замолчал, позволяя себя целовать. Но тот стал сопротивляться и отталкивать совка, словно смысл сказанной шутки дошёл до него только сейчас. — Nein, я не хочу. Отстань. — недовольно прошипел Рейх, ощущая настойчивость Союза. — Я тебя не спрашивал. Рабочий кабинет не лучшее место для того, чтобы овладевать своим нацистом, потому русский решил, что на мягкой кровати им обоим будет очень даже комфортно. Подхватив под попу возлюбленного, он посадил его на свой торс, и потушив лампу, направился в спальню, крепко держа немца. Кажется, тот всё же вошёл во вкус, раз стал поглаживать плечи коммуниста, даже, скорее, массировать, грубо сжимая тонкие пальцы с шикарным маникюром. Союз уже представлял, какой «шедевр» немец оставит на нём своими когтями. Но сейчас ему это не важно. Пусть тот хоть свастику свою любимую рисует, не важно. Впившись в сладкие уста своего всадника, СССР ощутил привкус вишни. Тот опять намазал губы гигиеничной помадой, чтобы те не сохли. Что ж, зря. Пока они целовались, совок успел расчувствовать и обонянием, и вкусовыми рецептами весь состав этой мази на губах. Сжав прохладные ягодицы, он с остервенением бросил его на кровать, прижав к ней, не позволяя двигаться, несмотря на то, что Рейх и не сопротивлялся-то. Русский привык доминировать и добиваться всего силой, и даже когда она не требовалась, он проявлял грубость. Рейх не сдерживал себя, стонал в голос, на выдохе пытаясь что-то говорить, когда коммунист с жадностью целовал его шею и живот. Чтобы намекнуть немцу, что это раздражает, Союз прикусывает его губу, и тот замолкает, не прекращая стонать как самая последняя потаскуха. На нацисте мало одежды, его даже раздевать и не придётся. — Стой, я сам. — остановил немец совка, когда тот собрался стянуть с него бельё. — Ты порвал мне две пары хорошего немецкого белья. — Будь оно и правда хорошим, не порвал бы. — фыркнул СССР, терпеливо дожидаясь, когда возлюбленный снимет исподнее и раздвинет перед ним ноги. Медлить нацист не стал, выполнив главное требование коммуниста. Оголённые гениталии вызвали обильное слюноотделение у русского и желание поскорее овладеть этим телом. Положив его ноги на себя так, чтобы щиколотки легли на плечи, он стал расстёгивать ремень, но внушительный пинок по ключице заставил совка вспомнить, что немец без презервативов или смазки не даёт. Нет, не привереда, без них неудобно и самому Союзу, просто в порыве страсти он забывает об этом. Стиснув зубы и нахмурив бровь, он повернул голову вбок, взяв уже заранее приготовленный презерватив. Наскоро распаковав его, он натянул резинового друга, и не терпя больше, вошёл в податливое нутро полностью, блаженно выдохнув. Несмотря на то, что Рейх достаточно растянут, смазка никогда не бывает лишней. Разрешения русский не требовал, яростно вколачиваясь в своего нациста, не заботясь о состоянии лежащего под ним. А чего о нём думать? Ему и так хорошо. — Помедленее… СССР! — вскрикнул немец, ощутив, как коммунист задел его чувствительную точку. Слова Рейха для него, как для зайца стоп-сигнал. Бесполезно, он всё равно будет так, как хочет. А хочет он оттрахать своего возлюбленного и имеет на это полное право, ведь тот, считай, живёт за его счёт. Так что отдавать долг за комфортное проживание можно и натурой. Этот вариант русскому нравился больше, чем деньги. Прижав таз нациста максимально близко, СССР излился в него, глубоко дыша, как после марафона. И всё это под песню «Прекрасное далёко» из радио, которое совок так и не выключил.