Иллюзия случайных неслучайностей

Да́йто — город, расположенный в префектуре Осака; одним словом — большая деревня. У кого ни спроси — каждый знает троюродного брата своего соседа с какого-то там второго этажа. Юго-западный район считается одним из самых «зелёных» в этом городе. Здесь много плантаций, парков и стадионов. Именно тут Накахара познакомился с Дазаем. При этом абсолютно случайно. Им тогда, кажется, года три было, совсем крохотные, переехали каждый со своим приёмным родителем в частники, чтобы потом поступить в хорошую начальную школу. Мальчики быстро поладили и чуть ли ни сразу стали не разлей вода. Задорно верещали, носились по комнатам, брызгая друг в друга из водных пистолетов, а приёмные родители были только этому и рады. Накахара помнит, как они честно делили между собой подаренные им игрушки, как вместе залипали перед огромным плазменным телевизором в доме опекуна Дазая, как засыпали в одной кровати, а после полудня бегали на речку. Но он упорно пытается забыть самый худший день из младшей школы. День, когда каждый класс мастерил бумажных ангелов. У Дазая ничего не получалось, а Накахара, решив, что сделает другу такой своеобразный презент, провозился с бумагами дольше, чем нужно, посыпав изготовленному ангелочку его крылья золотыми блёстками — чтобы отличался от чужих поделок. Но когда Чуя подарил его Осаму, тот, широко улыбнувшись, уже в конце следующего занятия передавал ангела в руки одноклассницы, которая впоследствии открытку смяла и выбросила в окно. В средней школе их дружба крепчала. Мальчики могли открыто смеяться над кем-то, не боясь, что один из них потом всё расскажет тому, над кем они потешались. Они помогали друг другу с домашкой, гуляли допоздна, пересчитывая на небе едва мерцающие звёзды, но с каждым чёртовым месяцем Накахара понимал, что Дазай ни капельки не меняет своего похабного отношения к окружающим. Чуя каждодневно заботился об Осаму, сам того не понимая. Рыжий научился мастерски готовить бенто, и всё утро торчал на кухне, наготавливая на обоих. Но эту самую заботу съедал кто угодно, но только не тот, кому она предназначалась. С истечением средней школы Дазай закрылся ото всех, хоть и продолжал общение с каждым. На его теле появились белоснежные ленты бинтов, его лицо стало бледным, глаза блёклыми, а движения и брошенные фразы — резкими. Он обещал и не приходил. Он говорил, но не делал. Он улыбался, но улыбка была фальшивой. И Чуя не мог разглядеть, с кем Осаму был честен и открыт. При встрече Дазай улыбался ему. Они шли в школу, премило болтали о чём ни попадя, а как только доходили до главных ворот — скомкано прощались и разбегались каждый в разные стороны. Накахара сомнительно смотрел вслед уходящему с новыми знакомыми Дазаю, и не мог понять, что он делает не так. Рыжеволосый тогда даже не до конца осознавал, что Осаму привлекает его не просто как друг. Вот только поговорить с ним об этом было невозможно. Страх быть отвергнутым, безусловно, Накахару преследовал, но он банально боялся чужой реакции — Чуя, правда, не знал, какой она может быть у настолько изменившегося Дазая. Не простое «нет», а какой-нибудь ядовитый смешок или обидная фразочка по типу «ты что, из этих?». Отпустил свои догадки и смирился со своим положением Чуя в первый же день старшей школы. В углу коридора тогда стояло, кажется, четверо девчонок и что-то без умолку трындящий Осаму. У его одноклассниц манерно горели глаза, ручки были сцеплены в замки на уровни груди, и каждая то и дело норовила шагнуть к темноволосому ближе. Чуя же, просто проходивший мимо, был грубо схвачен под локоть и поставлен перед представительницами прекрасного пола. Широкая ладонь Осаму легла на худое плечо Чуи, а его — тогда насмешливый — голос произнёс:

— Дамы, это мой лучший друг. Не хотите познакомиться?

Накахара тогда, не говоря ни слова, пренебрежительно скинул лапищу Дазая со своего плеча и, круто повернувшись на пятках, зашагал в сторону класса. Рыжий не чувствовал обиды, нет, но осадок после таких нелепых картин, несомненно, оставался. У Дазая были девушки. У Дазая было много девушек, и почти всех он менял, как перчатки, совершенно не думая о том, что просто втаптывал чьи-то чувства в грязь. Чуя видел — мимолётом — девичьи слёзы, слышал школьные сплетни, был в курсе того, как его друг непотребно ведёт себя с противоположным полом. Из-за этого падающий осадок постепенно превращался в камни. Тяжёлые, мерзкие и сковывающие изнутри. Накахара перестал ждать от Дазая признания. Хоть они и продолжали общаться как друзья, рыжий больше не спрашивал у того о его планах, увлечениях, занятиях, даже не просил, как раньше, помогать с приставучей домашней работой. Казалось бы, чего стоит отпустить эту необъяснимую привязанность? Вылезти из крепко завязанного кокона, отряхнуться от липкой паутины и с глубоким вдохом двинуться вперед? Да потому что Чуя пытался встречаться с одноклассницами, пробовал завязать отношения, но ничего не выходило. На других парней он даже не смотрел — те его не привлекали так, как привлекал Осаму. К Дазаю безудержно влекло. Уже давно. И это тянущее чувство так Чую и не отпустило, так и не иссякло, не изжило себя внутри. С годами это стало давить, начинало угнетать и вгонять в воспалённую тоску. Осенние дни казались мрачнее тех, что текут на самом деле, а вёсны вызывали противное отвращение из-за снующих мимо влюблённых парочек. Чуя перестал изнывать от страха. Он больше не спрашивал себя «а что потом?». Рыжий кое-как, маленькими шажками, двигался вперед, дальше по течению и всё ещё теплил в груди надежду на яркое и живое будущее. Ведь кое-что приятное из всех этих воспоминаний у него осталось. В пятнадцать Чуя вытащил Осаму из петли. В прямом смысле. Нашёл этого придурка в квартире его опекуна, на втором этаже, в спальне. Темноволосый ничего не сказал, был весь бледный, как покойник, и молча цеплялся за чуины плечи. В тот же вечер они уехали в Неягаву, в посёлок, где жил дальний родственник Накахары, — на выходные, отдохнуть. Хироцу тогда находился в соседнем городе, и участок был в полном распоряжении парней. Они валялись в высокой траве под летним натиском махровых звёзд, а Дазай говорил. Говорил много и без умолку. Его голос тогда изменился, впервые дрогнул. Темноволосый, в самом деле, подтвердил беспокойство Накахары о том, что рыжий тот самый, кто остался с ним, невзирая на его мерзкий характер. Чуя, сморгнув застывшие льдинки слёз, накрыл ладонь Осаму своей и заверил, что он не держит на него обиду; не злится и не сердится, и вообще рад, что они вот так, открыто, поговорили. Осаму тогда улыбался. Впервые за последние годы он улыбался искренне, без огоньков насмешки в глазах или наигранного смеха. Он произнёс тихое «спасибо», хоть это и не в его стиле — говорить такие слова. Накахара спохватился. А ведь он — единственный, кто Дазая понимает, тот самый подлинный и верно подобранный ключ к чужому миру, в который хозяин этого самого мира не пускал доселе никого и навряд ли когда-нибудь в него пустит. Чуя тот, кто разделяет его, Дазая, мысли, кто всегда готов выслушать, кто сделает всё, на что только будет способен. Но обидно было лишь одно — этого не понимал Осаму. После той поездки они немного, но стали ближе. Иногда они рано утром приходили вместе в школу, а потом вдвоём по потёмкам возвращались обратно. Дазай наконец-то попробовал приготовленное рыжеволосым другом бенто и больше не хотел есть невкусную столовскую еду. Но в ходе семестров он продолжал быть излишне замкнут и неестественно улыбчив. А вот когда наступала зима, когда звёзды становились колючими, небо совсем чернело, а луна тускнела вдвойне, Осаму, что поистине удивительно, наоборот, оттаивал. Одноклассники гуляли по занесённым снегом полям после школы. К тому времени — после дополнительных занятий, уже темнело, становилось ещё холоднее, чем днём, а Накахара, в силу своей упёртости, забывал надеть шарф; юноша вообще одевался слишком легко для минус пяти. Дазай, наверное, совсем не соображая, отдавал свой вязанный шарф ему, а потом убегал на соседнюю улицу, к своим, якобы, хорошим друзьям. Чуя был ему, несомненно, благодарен, но, скажите, кто заболевал? Опекун Дазая был часто в разъездах. Холодный дом постоянно пустовал, абсолютно так же, как и одинокий холодильник в тёмном углу пыльной, словно всеми забытой, кухни. В комнате было мрачно, было невозможно никак согреться. Они лежали рядом друг с другом, под одним одеялом, и крепко спали. Точнее, крепко спал болеющий второй день Осаму, рвано дышал носом и едва заметно подрагивал, наверное, у него была температура, а насторожившийся Чуя, с опаской касаясь ладонью чужой сжатой в кулак руки, несмело рассматривал бледное лицо напротив. Его, Чуи, губы были приоткрыты, мысли роились в голове, будто жужжащий перевёрнутый улей, а желание наклониться вперед нарастало с каждым днём. Накахара в течении недели приносил Дазаю лекарства и оставался ночевать у него, потому что переживал, что тому может стать хуже. Но он так и не осмелился коснуться губами чужой горячей кожи. Чуя кристально чисто понимал, что это априори бессмысленно. Осаму спал и не смог бы ничего почувствовать или как-нибудь отреагировать. Да и рыжему банально не хотелось его из-за такой глупости разбудить. Осаму был невероятным образом, сошедшим с исписанных тетрадных страниц. Он не был идеальным, не был совершенным — таким, каким его все восхваляли. Дазай был настоящим, со своими тараканами, с отвратительным характером и тоннами ублюдских поступков; он этого не скрывал, но и не гордился этим. Его, если честно, трудно было понять, но Накахара пытался изо всех сил. Рыжеволосый не считал себя романтиком, хоть таковым его кликали знакомые. Он смотрел на мир, но отчаянно видел только то, что хотел, а не что есть на самом деле. О реалиях жизни, увы, не забыть, и как бы юноша не старался от них убежать, они всё равно его догоняли, и мириться с ними, к сожалению, приходилось. В последний учебный год сон Чуи стал чутким и поверхностным. Он плохо высыпался, особенно осенью, когда летящие листья бились в дребезжащие от ветра стёкла. Рыжий ворочался под одеялом и никак не мог избавиться от ощущения, что его где-то ждут. Накахара упорно чувствовал себя бездомной кошкой, случайно перебежавшей Дазаю дорогу. И ничего, что бы он ни делал, как бы он себя ни вел, не изменяло реальности. Чуя думал, что он так и будет осторожно ходить по краю счастья, а потом, оставив блёклый след, исчезнет, как пустяк. Вот и сейчас. Накахара сидит на деревянной лавке, на заднем дворе школы, и устало смотрит, как садится весеннее солнце. Сегодня он припозднится и явно не успеет на ужин, который Коё наверняка приготовила уже пару часов назад. Рыжеволосый щурит глаза, рассматривая через тонкую сетку забора бледно-розовое небо, испачканное закатными лучами. Он ожидает Дазая уже больше получаса — решил дождаться его после занятий. Живут они рядом, да и идти одному мимо пустых и голых полей скучно. Хотя, в его случае уместно будет использовать слово «одиноко». Если б только Чуя мог перестать думать, ему бы стало в разы легче. От докучных и назойливых мыслей становится как-то… тягостно, тоскливо. И мысли тянутся-вьются-давят без конца, вне зависимости от времени суток, постоянно, и оставляют после себя какой-то странный привкус. Не похожий на тошноту, не имеющий ничего общего ни с радостью, ни с печалью, но, возможно, близко стоящий со «случайностью». Наверное, таков привкус реальности. Осуждённой мечтами, созданной взглядом из-под розовых очков и получившей имя «иллюзия». Вся его недолгая жизнь это сплошная иллюзия нелепых случайностей, которых по сути, могло и не быть. Да уж, у его реальности, действительно, странный привкус. — Привет. Накахара, вздыхая, поворачивает голову вбок и, закидывая свой школьный ранец за плечо, поднимается со скамейки. Наконец-то явился. — Снова ждёшь меня? Чуя отводит глаза в сторону и, неоднозначно улыбаясь, ничего не отвечает, подходя к появившемуся Осаму поближе. — Слушай, Чуя, я… Дазай запускает руки в карманы брюк, опускает голову и растерянно хмурится. Как-то… странно он сегодня выглядит. — …я давно хотел с тобой поговорить. Накахара глубоко вздыхает, неосознанно задерживая дыхание на выдохе, и чувствует, как покалывает сердце. — Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты… всегда рядом. А я… Ну. — Мы вроде бы уже говорили об этом? Голос у Чуи хриплый и совсем немного дрогнувший. Иллюзия внутри снова рисует ему что-то примитивное, чересчур утопическое, то, что у подростков принято называть «соплями», а рыжий не может её отогнать, потому что считает, что то, что он сейчас представляет, ни на йоту не сопливо. — Да, но, — Осаму как-то нервно усмехается и опускает немигающий взгляд на друга, тоже шагнув ближе, — я немного о другом. — О чём? — Накахара судорожно сглатывает и беспокойно сжимает лямку рюкзака. — О том, чего я не понимал до сегодняшнего дня. Или, наверное, отрицал. Не знаю, как это правильно назвать. Чуе кажется, что у него земля из-под ног уходит. Он не верит услышанному, впервые что-то подозревает в чужих словах. Ему почему-то вдруг захотелось убежать, закрыться, спрятаться. В голове отчаянными бликами замигали воспоминания. Отчего-то не тёплые и приятные, а те самые: паршивые, болезненные, отвратительные; те, из-за которых порой возникает желание стереть себе память. Накахара, в принципе, столько лет ждал этого момента, а сейчас вдруг замешкался, растерялся, отчаялся. Зачем он вообще остался дожидаться Осаму сегодня? Может, стоило уйти, как он делал это всегда? Он первый раз нарушил этот вьющийся алгоритм, сошёл с тянущийся годами дороги, изменил курс, поменял направление. А было ли это правильным решением?

Не случайны ли случайности?

— Так покажи, если не можешь сказать, — взволнованно отвечает Накахара Дазаю, приближаясь к нему вплотную и задирая голову кверху — тот ужасно вырос за эти последние пару лет. Эмоции — это короткие, яркие вспышки. Они переполняют изнутри, выплескиваются за края и заставляют мелко подрагивать пальцы рук. Кажется, что время просто застыло, что оно растворилось и развеялось. Что его просто напросто нет. Что существуют только они вдвоём, их аккуратно соприкоснувшиеся друг с другом лбы и лёгкие на пересохших губах улыбки. Есть только два взгляда — карих и голубых глаз, — нашедших друг друга в это недолгое мгновение. Их губы соприкасаются, совсем немного, едва-едва, но Накахара всё равно ощущает эту небывалую лёгкость, до которой он столь давно хотел дотянуться. И он клянётся — он действительно чувствует, как они медленно и верно возвращаются друг к другу по старым следам. Невидимым, иллюзорным и призрачным следам, которые кропотливо и набожно строились на протяжении тринадцати лет. Они то затухали, то вспыхивали, и вот, наконец, вновь заблестели, готовые расставить всё по своим местам. — Мы теперь «парочка»? — шутливо спрашивает Осаму, хотя глаза его прищурены и совершенно серьёзны. Дурак, ей-богу. Он обнимает и притягивает к себе Накахару, явно надеясь на продолжение, но Чуя, громко посмеиваясь, вынужденно выпутывается из долгожданных объятий, понимая, что у них впереди куча времени до летних экзаменов. — Пошли домой, олух.