Санкт-Петербург, пять часов утра

С сердцебиением, отдающимся в ушах, Юри постучал в простую черную металлическую дверь. Он понимал, что, наверное, ведет себя глупо. Он прекрасно видел маленький звонок, который оказался бы полезней. Вот только дело было в том, что он не хотел, чтобы дверь открыли. Его стук разнесся в глубине квартиры, и после длительной мертвой тишины Юри расслышал тихое шарканье. Оно приблизилось, дверь щелкнула, затем открылась, и сердце Юри замерло. Стоящий на пороге мужчина замер, шокировано распахивая глаза. — Что? – произнес он, и Юри только и оставалось, что ответить: — Привет. Потому что вот он – прилетел в Санкт-Петербург на пять дней раньше, не сказав никому, кроме семьи; не сказав даже Виктору, который так рвался встретить его с самолета. И теперь он стоит перед ним с сумкой в руках и рюкзаком за плечами, весь мокрый из-за пуховика, в который одет. А может, причина другая. Например, принятое им глупое решение. Когда он только задумался об этом, то боялся, что Виктор на него разозлится, и винить его в этом было бы сложно. Но разум Юри всегда был сумрачен и полон теней и сомнений, а вчерашнее утро было худшим за всю его жизнь. Он пожелал Виктору спокойной ночи, потом вышел на пробежку, и пока он бежал вдоль серого застывшего океана, осознание врезалось в него со всей силой. Он провел без Виктора почти два месяца, и каждый раз после разговоров по телефону или Скайпу он чувствовал себя все более и более несчастным. И одиноким. Очень, очень одиноким. Он больше не хотел быть один. Он не хотел чувствовать себя ужасно, видя по Скайпу своего жениха. Поэтому он, стараясь не думать о том, что делает, закинул самое необходимое в сумку, купил первый попавшийся билет в Россию, попросил Мари переслать остальные вещи и после долгого полета оказался перед дверью Виктора в пять утра. — Юри? – спросил Виктор, будто не мог поверить глазам. – Чт-что случилось? Юри просто пялился на мятую футболку Виктора. Что тут можно сказать? — Ничего. Просто… я понимаю, это глупо, надо было тебя предупредить, но… я слишком сильно по тебе скучал, наверное, — он судорожно вздохнул и тихо добавил: — Прости. Он говорил искренне. Сейчас было слишком рано. Виктор явно спал, и он не ожидал увидеть Юри еще неделю, и было очень глупо вот так внезапно заявиться к нему на порог, даже не позвонив, вообще ничего не сделав, не… — Юри! – хрипло выдохнул Виктор, и в следующую секунду уже стискивал Юри в крепких объятиях. От Виктора пахло кофе и корицей, и он был теплым – как и всегда, когда только-только выбирался из постели и еще не успевал начать свой день. Юри, утопая в нем, прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Виктор рассмеялся. Самый прекрасный звук на планете. — Я так по тебе скучал, — снова произнес Юри, ощущая длинные пальцы в своих волосах. Сердце колотилось так быстро, так сильно, и впервые за два месяца он был счастлив – по крайней мере, сейчас. Так счастлив, что сердце готово было взорваться. — Почему ты ничего не сказал? – тихо спросил Виктор. Он говорил мирно, спокойно… любяще. Юри ощущал, как сердце плавится от волны жара прикосновений Виктора и его теплого дыхания, щекочущего ухо Юри. — Потому что это глупо, — пробормотал он, и Виктор отстранился – но лишь для того, чтобы уложить ладонь ему на щеку. Он ласково погладил скулу большим пальцем, а затем нажал на кончик носа. — Не глупо, — с улыбкой ответил он и отступил. Отчасти Юри хотелось снова его обнять, но они до сих пор стояли в коридоре, который, пожалуй, был не лучшим местом для нежностей. Но когда Юри вошел в квартиру, когда за ним захлопнулась дверь, когда Виктор привычно облокотился о стену – до него дошло. Он в квартире Виктора. В его доме. Виктор неловко потер шею. — Прости за бардак, я не ожидал гостей. Но сейчас Юри не волновал никакой бардак. Потому что он был в квартире Виктора, переполненной желтоватым светом множества свисающих с потолка лампочек. В большой, свободной, такой явно обжитой: куртка Виктора бесформенной кучей валялась на стуле, книги и журналы стопкой стояли рядом с темно-серым диваном, на который был накинут синий плед. «Он снова уснул, пока читал», — с нежностью подумал Юри, заметив на небольшом кофейном столике очки. Дрожащими руками он стянул с себя пуховик и прошел в гостиную, объединенную с кухней. Отсюда было видно посуду, разбросанную в раковине и на столе; Юри заметил кружки, полузаполненные чем-то, напоминающим черный чай, стоящую на плите сковороду с жареной курицей, и – он судорожно вздохнул – несколько своих фотографий, прикрепленных к холодильнику магнитами. Он так и стоял на месте, а Виктор накинул себе на плечи плед с дивана и зевнул. Юри тоже зевнул. — Иди поспи, — сказал Виктор, улыбаясь, будто ничего не произошло. Будто Юри не объявился на его пороге ранним утром, будто все было абсолютно нормально, и… Холодные руки Виктора скользнули под свитер Юри, и он резко позабыл о своих мыслях. Неожиданно Виктор оказался совсем близко, и его голубые глаза глядели с такой теплотой, что Юри не мог вздохнуть. — Иди поспи, — мягко повторил Виктор. Видимо, он был слишком сонным, чтобы быть обыкновенным энергичным собой. Юри всегда обожал его таким. – Поговорим, когда проснешься. — Н-но как же ты? – спросил Юри. Холодные прикосновения очень отвлекали, но он не мог жаловаться – он скучал по ним, скучал по Виктору, его улыбке, его глазам, его губам, которые сейчас так близко, что Юри мог просто привстать на цыпочки и поцеловать его. – Я тебя разбудил. Прости, может, тебе тоже стоит поспать? – он слышал, как собственный голос становится ниже от желания, и Виктор тоже это слышал; он коснулся пальцем нижней губы Юри, и это было так же пугающе и восхитительно, как и в тот первый раз на катке. Но Виктор не поцеловал его – не в губы; вместо этого, он прижался губами к виску Юри и тихо рассмеялся. — Мне все равно пришлось бы через полчаса вставать. Пойдем. Я же знаю, ты устал после перелета. — Но… — попытался было Юри, но Виктор не стал слушать. Он схватил его за руку, потянул в спальню, включил свет – и Юри показалось, что сердце сейчас полностью остановится. Потому что никакие фотографии на холодильнике не могли подготовить его к целой стене фотографий с ним и с ними с Виктором вместе в Хасецу; их было так много, и висели они прямо напротив большой кровати с балдахином и смятым бело-синим одеялом, в которое завернулся крепко спящий Маккачин. — Ну, я тоже скучал, — признался Виктор, проследив за взглядом Юри. И неожиданно все показалось таким невозможным; может, он не прилетел в Россию, может, он просто спал в своей старой спальне в онсене, потому что все это – все это просто не может быть реальностью. — Иди сюда, — Виктор мягко потянул его в сторону постели. — У меня… вообще-то… Кажется, у меня нет сменной одежды? – выдавил он, позабыв, как складывать слова в предложения. А в следующее мгновение он забыл даже, как думать, потому что Виктор стянул с себя футболку и протянул ее Юри. Он не мог так. Просто – просто не мог. Они завалились на кровать, уже целуясь. Беспорядочно и восхитительно – Юри скользил ладонями по груди Виктора, а руки Виктора были абсолютно везде, и чувство было таким знакомым и вместе с тем странным, что Юри ощущал, как колотится его сердце – и как колотится сердце Виктора, он ощущал тоже. Маккачин заскулил, и они наконец-то друг от друга отлипли; комнату переполнил смех Виктора, прекрасный и беспечный, и Юри тоже усмехнулся. — Прости, Макка, — сказал он, почесывая пса между пушистых ушей, и пудель поглядел на него с подозрением. «Что ты тут делаешь? – будто бы вопрошал он. – Ты точно Юри моего хозяина?» Но затем он ткнулся носом в ладонь Юри, понюхал ее и просто заполз ему на колени, сворачиваясь теплым меховым клубком. Теперь Юри не мог переодеть штаны, но он избавился от свитера – не без помощи блуждающих рук Виктора – и надел его футболку. Она была мягкой, большой и пахла Виктором, и Юри собирался носить ее всю жизнь. — Спокойной ночи, — сказал Виктор, прижимаясь губами ко лбу Юри. – Пойду приготовлю тебе завтрак. — Спасибо, — прошептал Юри, провожая взглядом Виктора, выключившего свет и вышедшего из комнаты. Он натянул на себя бело-синее одеяло и какое-то время просто лежал в тихой темноте. Он сомневался, что заснет, когда сердце так бьется в груди, так что просто смотрел в потолок. Все вокруг до сих пор казалось слишком невозможным; прямо как во сне, в лучшем сне в жизни, но Юри знал, что это не сон. И от этого знания все казалось еще более невероятным. Закрывая глаза, он подумал о Викторе. Они так толком и не поговорили о неожиданном приезде Юри, о планах на будущее, да вообще ни о чем – но сейчас он просто не мог беспокоиться о том, что их ждет. Он лежал в постели Виктора, на нем была надета его футболка, и он все еще ощущал на губах горячий поцелуй; он был ну слишком уж счастлив. Неожиданно он осознал, что смотрит в окно, хотя сам не заметил, как открыл глаза. Санкт-Петербург был серым, дождливым и холодным, и Юри слышал крики чаек, видел льдины, посверкивающие на поверхности Невской губы, и далекие огоньки, мелькающие между металлических ребер Западного Скоростного Диаметра. Там было холодно. Но Юри было тепло. Пожалуй, тепло, как никогда. В постели было мягко. Со стального темного каркаса подобно призраку зимы ниспадал белый легкий балдахин. Маккачин тихо похрапывал, неизменной тяжестью лежа на ногах Юри. А Виктор… Виктор напевал что-то за дверями, довольно и счастливо, и иногда зевал, и даже чихал – и это было так мило, что Юри просто не выдержал. Он хихикнул, закрывая лицо руками, и закусил губу. И подумал, что, может, не таким уж и глупым было его решение.