Сенсор

Сигареты на голодный желудок вгоняют в предобморочное состояние: сосуды сужаются, и кожа начинает ощутимо подрагивать от пульсации крови. Три пальца на сонной артерии, и Тёма безошибочно диагностирует тахикардию: ну, блять, ещё бы, думает он. Вот только непонятно, отчего пульc шкалит, как у кролика: от того, что Лебедев едет к нему на разборки, или того, что Лебедев просто едет к нему. Откуда это, блять, берётся в голове, Артём понять не может, но почему-то с каждой секундой страх и смущение тускнеют, уступая тягучему, терпкому ожиданию чего-то совсем скорого. Умом-то Тёма понимает, что с Лебедева брать нечего, ну, уж точно не ему, пацану неотёсанному, а членом всё никак до этого «дойти» не может. Ещё с десяток минут Артём сидит, напряжённо и упорно докуривая остатки сигарет из упаковки, будто если останется хоть одна, то непременно случится что-нибудь ужасное. Уже и курить не хочется, горло как кошки ободрали, лёгкие покалывает, но тут чисто тёмино упрямство работает. Курит Артём и представляет, как из его глотки вместе с дымом всякая гадость, скопившаяся в душе, испаряется, и даже легче как-то становится. И вроде, он – парень несуеверный, но сейчас жизненно необходимо разрядиться как-нибудь, а уж какими методами - похрен.

***

Когда где-то в коридоре раздаются три гулких удара в дверь, Тёма даже не вздрагивает. Конечно, внутри всё закипает, тело будто в пружину закручивается, натягивается и лишнее движение сделать не может, но внешне Тёма - кремень, ни один мускул на лице не дрогнет. Холодный ветер влетает в открытую дверь первым, облизывая босые стопы и голую шею, а следом за ветром проходит и Валентин Юрьевич. Тёма впервые реально не стесняется своей конуры, поэтому не отводит стыдливо взгляд куда-нибудь в пол, а смотрит настойчиво прямо в лицо полковнику. Лебедев не спешит даже поздороваться, лишь заученным набором движений снимает фуражку и форменную куртку, приглаживает и без того идеальную укладку ладонью и смотрит, бесконечно упрямо и долго, в ответ, в самую душу заглядывает, что Тёма уже и не знает, что чувствует в данный момент. Он не спешит начинать разговор, просто пялится своим уставшим и, может, немного лукавым взглядом на Тёму, а у того в голове от этого одни маты остаются, куда уж ему говорить. Сцена, конечно, комичная, но это только со стороны и для лиц непосвящённых, а вообще Тёму уже заметно потряхивать начинает, и то ли от нервов, то ли от того, что босыми ногами на холодном кафеле стоит. Он постепенно позволяет себе немного больше: не смотрит только в глаза, а изучает китель, нашивку с фамилией, шевроны. Картина оживает, и Тёма, моргнув пару раз до появления ярких пятен под веками, разворачивается и уходит на кухню; ставит чайник, достаёт чашки и ложки, и так остро чувствует взгляд Лебедева на своей спине. И всё-таки не выдерживает: – Чё молчите-то? – прозвучало наглее, чем хотелось бы, но так уж, блять, вышло. – А я, Артём, всё жду, пока ты мне что-то скажешь, – говорит, щурясь неприятно, будто от солнца или от головной боли, и смотрит всё так же упрямо в глаза. Артём взгляд отводит, хватит, насмотрелся, и думает, ну что ему сказать? Что в этой ситуации вообще непонятно? Последнее, кажется, вырвалось вслух, потому что полковник скептически ведёт бровью, хмыкает и бурчит что-то вроде "да уж". Ну, и правда, что Тёма не сказал бы, уже и так ясно, да и вообще Лебедев же не обговаривать проблему приехал, а решать. – Вы, ВалентинЮрич, если приехали мне по ебалу настучать, так валяйте, не хочу эту херню с вами обсуждать, – Тёма смотрит в окно и говорит полушёпотом, запивает слова горяченным чаем, лишь бы только горло промочить. – Бить я тебя не буду, – Артём даже глаза закатил на этих словах, вот те на, какой рыцарь нашёлся. –Спросить только хочу, давно у тебя… это? И сказал же, как унизил. Тёма даже на него уставился непонимающе, но полковник куда-то в окно смотрел, губы поджав в тончайшую линию, видно, ему и самому эта формулировка не очень нравится. Он снова глотнул чаю. Что полковнику отвечать, вообще без понятия, потому что Тёма уже и не помнит, когда оно началось. – Давно, наверное, а вообще хрен его знает, – коробит так на этот вопрос отвечать, но поделать нечего, морду хотя бы не бьют, и на том спасибо. – Понятно. И сильно ли оно у тебя… проявляется? Ну, ты, полковник, совсем охренел со своими вопросами! Не должно же его это ебать; пришёл бы, отчитал, что так не делается, и свалил бы в закат. Не-е-ет, ему надо поиздеваться, вопросы каверзные позадавать, чтобы Тёма потом вообще дрочить не мог. – Я, тврщ полковник, понять никак не могу, вам что, это кайф какой-то особенный доставляет? Вообще не страшно вам было ко мне, такому, домой на ночь глядя являться? Вдруг я изнасилую, а? – Ну-ну, Тёма, уж кто кого… – Лебедев скалится как-то не по-доброму; в общем-то, если он улыбается, то это всегда ситуация из ряда вон, но сейчас он это особенно стрёмно делает. – Не понял. – Ну, ты ж не глупый, – Лебедев из-за стола встаёт и галстук ослабляет. И голос у него такой обманчиво ласковый, что Тёма вообще не вкуривает, о чём полковник говорит. – Стал бы я по такому пустяку просто так сюда ехать? Понимает Тёма только тогда, когда его бёдрами в столешницу вжимают и руками по бокам пути отступления перекрывают. – Поцелуешь? – слово звучит как щелчок тумблера: Тёмин мозг в режиме «выкл». Может, Артём случайно погрузился в какую-то свою слишком реалистичную фантазию? Да, пожалуй, так и есть, не может же полковник так к Тёме бедрами притираться. И смотреть так не может, настойчиво и даже пошло, одним только взглядом вымогая выполнить просьбу. Но Тёма неосознанно выполняет: тянется робко к губам и касается самую малость, даже щекотно как-то от такого лёгкого прикосновения, но ему достаточно. Вокруг взрываются салюты, искры, огни, всё плывёт перед глазами; всё, кроме полковника, который смотрит в ответ так упрямо, что коленки подкашиваются. Тёма смакует это короткое касание, даже поцелуем не назовёшь, и прикрывает глаза, руки сами собой тянутся обхватить полковника за поясницу, и тот подаётся вперёд, вовлекая Артёма в новый поцелуй, совсем взрослый и такой сахарный. Тёма хоть и был не ребёнком уже, но вряд ли когда-либо так целовался: губы сминаются во всех плоскостях, и щекотно, и приторно сладко, приятно, в общем, до мурашек и бабочек, и целого энтомологического словаря на коже и под ней. Язык так нежно скользит по губам, разглаживает их рельеф и проникает самую малость в уголках, что Тёма не сдерживает тоненький скулёж, за что сверху получает ещё и лёгкий укус. Когда дело доходит до жарких французских поцелуев, Артём уже восседает на столешнице, плотно охватив ногами бёдра ВалентинЮрича. Притирается пахом к близкому телу и ловит такой чистый кайф, что страшно даже себе признаться. С каждым прикосновением друг к другу ощущение эфемерности растворяется, ну, потому что не может быть сон таким пиздатым – даже те ярчайшие фантазии, на которых Тёма и посыпался, в сравнении кажутся выцветшими картинками из порно-журналов времён второй мировой. Здесь Валя живой, тёплый и такой, блять, подвижный, что Тёма выстанывает его имя в поцелуях уже раз в сотый. И как же приятно ощущать его руки на талии, на груди, шее, господи, везде. Лебедев обалденно умелый любовник, и Тёма уже жалеет, что раньше не позвонил ему с предложением перепихнуться.

***

Время летит искромётно, и Артём даже не замечает, как лишился одежды. Он находит себя всё на той же столешнице, с закинутыми на плечи Лебедеву ногами и пошло стонущим всякие гадости. – Рот бы тебе вымыть с мылом, – полковник перемежает слова с тихими стонами, и оттого звучит крайне возбуждающе. Лебедев хрипло дышит Тёме куда-то в грудь и методично вколачивает его в бедную столешницу, а вскоре гортанно рычит, кончая, утыкаясь лбом Артёму куда-то в область сердца. Он сцеловывает капельки пота и предэякулята с его живота и губами касается красной головки. Тёма позволяет себе даже зарыться пальцами в короткие волосы на затылке полковника, но управлять им не хватает наглости – кто бы мог подумать. Валя сглатывает всё семя, обильно излившееся в ответ на его стимуляцию, и с пошлым звуком выпускает член Тёмы изо рта. Пара прядей выбилась из причёски и прилипла ко лбу, губы раскрасневшиеся и растянутые в довольной улыбке, и Тёма понимает, что влюблён как последний дурак. Он тянется к полковнику и целует его со всей нежностью, которая скопилась за месяцы одиночества, чувствует солоноватый вкус спермы и слюны на языке и снова возбуждается. – Звоните мне почаще, ВалентинЮрич, – Тёма лыбится нагловато, и полковник шутливо закатывает глаза: – Болтал бы меньше, – произносит он, и Тёма снова лезет целоваться, не давая больше сказать ни слова.