the way i keep you gone

Я успеваю только ахнуть, когда из моих рук выпадает открытая бутылка, и вода с шумом выплёскивается на широкую мужскую спину парня, злополучно спускавшегося по лестнице впереди меня. Безуспешно пытаясь подавить ужас и вытащить из себя извинения, я замираю, когда замечаю красивое взволнованноe лицо. — Ой, нуна, — Чонгук улыбается, как только может, и яро, ярко изучает чернеющими глазами, я непроизвольно тянусь руками к его мокрой футболке, но он ловко перехватывает запястья и соединяет у себя за шеей, — Будь осторожнее. Я одёргиваю руки, кажется, слишком презрительно отряхиваюсь, и несусь от него прочь в столовую, забывая о любых извинениях, ведь это — Чонгук, а он раздражает до невозможности и приносит одни неприятности. — Ты такая красивая сегодня, нуна, — он, как обычно, следует за мной, и улыбается, будто продал душу Солнечной системе; я закатываю глаза и ускоряю шаг, краем уха схватывая его по-дурацки подростковые смешки. Кроме чернеющих глаз у Чонгука было всё, что бесило меня: наглое, хитрющее лицо, обязательно с выразительными ямочками — одна штука, руки, что не упускали своего шанса, — две штуки, несколько сотен глупейших шуток и чувства, которые он не пытался скрывать. А самое ужасное то, что учился Чонгук курсом младше и вовсе не стеснялся проявлять свою любовь в общественных местах, что сильно заботило моих сокурсников и, уж тем более, моего парня Минхёка. — Давай, я помогу, — Чонгук не отстаёт даже в столовой и отчаянно пытается выхватить тарелку из моих рук, смеётся, как маленький мальчик, а я прожигаю его взглядом и намеренно наступаю на ногу. — Давай, ты отойдёшь, — к счастью, я нахожу глазами подругу и сломя голову бегу к её столику, мысленно проклиная тот день, когда я помогла Чонгуку, только поступившему, найти дорогу до нужной аудитории, и с тех пор он следует за мной по пятам. — Ты сегодня со своим сталкером? — шепчет Ёнджэ и расплывается в улыбке, я оборачиваюсь и замечаю никак не унимающегося Чонгука. — Можно сесть с тобой? — парень хлопает ресницами, включая своё обаяние, я закатываю глаза и бросаю короткое «нельзя». — Чего ты такая злая? — возмущается Ёнджэ, растаявшая от чонгуковских горячих взглядов, — Садись, я разрешаю. В моей голове вертятся ругательства и дурацкое нежное выражение лица Чонгука; он так откровенно и наивно глядит из-под своих чёрных ресниц, что мне кусок в горло не лезет, и я дёргаюсь на стуле, будто на иголках, слишком часто дышу и ненавижу этого парня. * В конце семестра моё изнуренное тело перестаёт принимать формы прямоходящего человека, и каждую свободную минуту я стараюсь посвятить сну, восполняющему мой истраченный жизненный баланс. Я устроилась в свободной аудитории между парами и, опустив голову на парту, пыталась заснуть. — Нуна-а, — я чувствую тёплые пальцы, вплетающиеся в мои волосы, и ненароком прижимаюсь макушкой к чужой ладони. Разлепив глаза, я вижу яркое, счастливое лицо Чонгука, он улыбается и облизывает губы. — Ты с ума сошёл? Ты чего здесь делаешь? — Ты не высыпаешься, — Чонгук садится напротив, подпирая голову рукой, — Занимайся меньше. Я закатываю глаза и оборачиваюсь вокруг; не хватало ещё, чтобы нас увидели вместе — Минхёк на нём живого места не оставит. — Да никто не заметил, чего ты, — Чонгук словно мысли читает, улыбается, как-то случайно касается рукавов моей рубашки; я слежу за его тонкими пальцами и глазами, будто на солнце смотрю: совсем ничего не вижу, — Спи дальше, а я тут посижу. — Перестань, Чонгук, — обрываю его резко и неприятно, он хмурится, разбивая ладонями чёлку, а мне становится стыдно за то, что я так груба в ответ на его нежность, — Уходи отсюда. Мне даже дышать тяжело от возмущения, а Чонгук расплывается в улыбке и не скрывает жизни в своих глазах, дарит мне эту жизнь, как август дарит последние летние воспоминания — обязательно самые лучшие, самые живые, ароматно-сладкие; они пахнут этим августом до самого конца, пока существуют, так и Чонгук существует во мне яркими, живыми бликами, распадающимися в россыпь звёзд на моём тяжеловесном небе. — Пожалуйста, — просит Чонгук, кусая губы, — Я же ничего не прошу, нуна. Только это. Я вздыхаю, опускаясь на парту; где-то внутри меня блуждала едва ощутимая, сладкая боль. Чонгук остаётся рядом. * Впервые за долгое время мы наконец выбрались с Минхёком вдвоём на концерт любимой группы, он сразу заметил знакомых и ушёл поздороваться, оставляя меня в одиночестве. Я заметила знакомую чёрную макушку совсем рядом со сценой, её хозяин обернулся и расплылся в самой любящей улыбке, замахал руками; я вжималась в землю сильнее, когда он приближался. — Нуна! — кричал Чонгук через несколько рядов; мне нравилось видеть его счастливое, восторженное лицо, его взволнованные глаза заставляли меня улыбаться в отличие от равнодушных взглядов Минхёка. — Не знала, что тебе нравится эта группа, — говорю ему, когда он подошел совсем близко, красивый и запрещённый, самый счастливый на свете. — А я не знал про тебя, — Чонгук сверкал глазами и своими взглядами, как смерч, подхватывал и уносил куда-то; я молилась, чтобы этот смерч оказался наименее разрушительным. Я хотела спрятаться в этом смерче. — Видишь, нуна, как много совпадений. — Может, ты специально сюда пришёл? — Но ты же не выдашь меня, — улыбался Чонгук ярко, открыто, а я пыталась сдержать свою улыбку — стерпеть, вытерпеть Чонгука перед своими глазами. — Ничего не вижу, — хнычу я, пытаясь разглядеть творящееся на сцене, и безуспешно подпрыгиваю пару раз. — Большие женщины – для работы, маленькие – для любви, — улыбается Чонгук, встаёт передо мной и тянется руками к моей талии, поднимая над землёй на несколько секунд, — Так нормально? Я смеюсь и держусь за его широкие плечи, слежу совсем не за сценой, а за сияющими, влюблёнными глазами Чонгука. — Веселитесь? — слышу раздражённый голос Минхёка позади и почти отрываю руки Чонгука от себя, падая в его объятия. Минхёк сразу по-хозяйски устраивает руку на моем плече, я с грустью смотрю на тающие огни в глазах Чонгука и его сладкую, больную усмешку. — Можешь проваливать, — кидает Минхёк и тащит за собой. Весь концерт я вижу девушку рядом с ним, Чонгуком, он улыбается ей так же ярко, как и мне, я слежу и не понимаю, почему смотрю не на сцену, а на ужасную девушку Чонгука, на его чёрные смоляные волосы и на счастливое лицо, будто втягивающее в нечто для меня важное. * Минхёк почти каждую субботу заседает в баре с друзьями, я вынуждена таскаться с ними и наблюдать, как после нескольких стопок все без исключения превращаются в животных. Я на дух не переносила пьяных в стельку парней; друзья Минхёка, его футбольная команда, совсем не знают границ допустимого, норовят приобнять за талию, а меня наизнанку выворачивает. Минхёк же наигранно безразличен, веселится от души, пока его не вырубит окончательно. — Я хочу домой, Хёк-а, проводи меня, — шепчу, наконец поймав момент, когда голоса стали чуточку тише, а Минхёк перестал ржать, как безумный. — Опять будешь там тухнуть? — морщится парень, закатывая глаза, и в наш разговор вмешивается чья-то пьяная голова. — Оставайся, здесь же весело! — Безумно, — бормочу я и выхожу из-за стола, чтобы найти в своей телефонной книге хотя бы один номер небезразличного человека. Чон Чонгук. Мои пальцы несколько секунд держатся за буквы его имени на горящем экране. — Привет, Чонгук... — я буквально выдыхаю его имя, мысленно прошу извинения; прости, прости, Чонгук, но ты единственный, — Ты можешь забрать меня? Чонгук приезжает слишком быстро, и я не успеваю придумать оправдание. Он выходит из машины, чтобы открыть дверь, и улыбается скромно, волнительно; у меня щиплет в глазах, и я нарочно отворачиваю голову в сторону. — Только не спрашивай ничего, ладно? — говорю ему, когда он заводит машину; Чонгук коротко кивает, кусая губы. Люди движутся по разным орбитам. И одной далёкой орбите нельзя стремиться к другой, нельзя сбиваться с курса, предназначенного ей заранее; за своеволие, произвол последует наказание, всё сломается. Красное сияние светофора освещает лицо Чонгука, он продолжает кусать губы время от времени, чувствует, что я слежу, и замирает. Я повторяю за ним, тоже кусаю губы, вдруг замечаю ссадину на левой щеке и непроизвольно тянусь к его подбородку. — Кто тебя так? — Твой парень, нуна, не шутит, — усмехается Чонгук, не глядя в лицо. — Прости, я не знала, — ужаснувшись, бормочу я, — Если бы знала, не просила бы забрать меня, прости. — Хватит, нуна, — Чонгук оборачивается и режет глазами мои расшатавшиеся нервы, — Не проси никого, кроме меня. Чонгук не знал, что всё ломается. А мне, в свою очередь, было нельзя стремиться к внимательным, почти жадным глазам Чонгука, к его напряжённым, уверенным венам на шее, нельзя стремиться в его нежные руки — мы ведь движемся по разным, параллельным орбитам. * Я научилась возвращаться домой вечерами одна: у Минхёка нет времени на меня, а может, он просто врёт и спит дома. Замечая размеренные шаги, следующие за мной, я останавливаюсь несколько раз, но продолжаю идти. — Ты совсем себя не бережёшь, — слышу сладкий чонгуковский голос, и теряю голову, оставляю прямо на этом пустом тротуаре, — Ходишь тут одна. Чонгук через секунду равняется со мной и идёт рядом, а значит, Чонгук — не в моей голове, он живой и совсем близко. — А ты чего здесь без машины? — Где этот твой Минхёк? — Чонгук игнорирует мой вопрос, его голос звучит совсем по-другому, не как обычно – мягко, а уверенно, строго. — Он занят, — выдыхаю я, Чонгук дёргается и заглядывает мне в лицо. — Дай руку, — улыбается он, протягивая свою; у меня тяжело ноет в груди, и непостижимая сила норовит вытащить мою ладонь из кармана, я упираюсь, впиваясь в плотную ткань джинсов. — Ещё чего. — Ну пожалуйста, — просит Чонгук, хлопая ресницами, у меня болит – ярче, сильнее, объёмнее, — Мне страшно. Он, не дожидаясь, вытаскивает мою руку и цепляется за неё предельно нежно, крепко держит до самого дома. — Тебе лучше перестать, Чонгук, — выпаливаю я, когда мы оказываемся у моего подъезда, — Прекрати все это, пока Минхёк не убил тебя. Чонгук молчит и улыбается, и это — выше моих сил. — Чего ты улыбаешься? — Да мне плевать на Минхёка, — шепчет Чонгук, сияет, горит глазами, — Только влюбись в меня, нуна. Я и слова из себя выдавить не могу, только пытаюсь сохранить свою жизнь, не сгореть у всех на виду. Чонгук мягко целует в лоб, наклонившись, я задерживаю дыхание и не хочу никогда выдыхать. — Ты постарайся, — роняет он на прощание; я решаю: всё! хватит! Никто ничего не сломает. * Минхёк теперь веселится, оставляя меня дома; я была счастлива, что кто-то увидел меня с Чонгуком и проболтался ему. Теперь я могла находиться в выходные, где хочу, а не с его пьяными друзьями; с другой стороны, он запрещал выходить. «Я на твоей крыше, придёшь?» — говорит телефон чонгуковскими буквами, я вскакиваю, прогоняю нехорошие мысли, Чонгук же — слишком счастливый, чтобы кончать с жизнью, верно? — Ты чего удумал? — кричу я, оказавшись на крыше, — С тобой все нормально? Я вижу его широкую спину, скрытую белой футболкой, таящую в последних солнечных лучах, и мягкую чёрную копну волос; он смотрит вперёд, следит за закатом так вдохновенно, что мне не хочется вмешиваться. Я замираю, считаю: раз, и Чонгук оборачивается. Я вижу его истерзанные тёплой грустью глаза. — Ну чего ты, — мягко отвечает Чонгук, ласкает мою душу, точно как эти лучи, — Так и знал, что моя нуна волнуется обо мне. Чонгук улыбается так мягко, так больно, что у меня крутит в животе; я едва стою на земле. — За всю боль, что я причиняю, — шепчу ему, оказавшись рядом, — Прости. Чонгук улыбается, как тепловая завеса, и жмурится от закатных лучей, что изрезают его снежно-рисовую широкую футболку на полосы света, почти лунного; я представляла, как мои ладони поднимаются по его груди, следуя за лучами, а он смотрит на меня сверху вниз, точно так же — бесхитростно, сердечно, по-мальчишески, так, как смотрит Чонгук с первого курса. — Побудь со мной, ладно? Я подхожу к нему ближе и вижу, чувствую, как голубые-синие закаты отражаются в его глазах, и он всё так же сдержанно улыбается, разрешая мягкому вечернему ветру играть с его волосами; эти волосы, клянусь, созданы для прикосновений, для чужих пальцев, вплетающихся в райскую тьму. Я ругаюсь, когда они скрывают его мягкие взгляды, а он, Чонгук, даже глазами целует. — Слышишь? — он показывает наверх, я прислушиваюсь, но могу различить только мягкий скрежет машин и звуки засыпающего свободного города, а ещё – его нежное, усмиряющее дыхание, — Мой голос. Я усмехаюсь и отвожу глаза. — Теперь каждый вечер, — его разреженные, как воздух, звуки раздаются совсем рядом, над самым ухом, — Слушай в небе мой голос. Он не смотрит мне в лицо, только в даль, только в горизонт, такой же далёкий, как он сам; я, кажется, верю во все, что говорит Чонгук. — Ты хороший, Чонгук, — мне хотелось бы дышать объёмно, сильно, чтобы в лёгких мерцало, а вместо этого — мурашечный звон по жилкам, чонгуковская нежная рапсодия, — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Чонгук жмурится, закрывает пальцами глаза; я хочу оторвать их от его лица, чтобы видеть мягкое сияние его взглядов, его длинные ресницы. — А я хочу быть твоими мыслями, — обрывает Чонгук, вплетая пальцы в свою райскую тьму. Он отворачивается, и я вижу яркие полосы, обнимающие его широкую спину, боюсь сама броситься обнимать эту спину. — Чтобы всегда оставаться с тобой, нуна, — Чонгук шепчет, будто режет, я хватаюсь за грудь, там болит — невыносимо, жестоко, почти вырывается наружу, — Чтобы ты не могла меня прогнать. Я нахожу его сверкающие глаза среди первых вечерних огней, ведь они — самые яркие, и понимаю, что вовсе не боюсь обнимать эту тёплую, широкую спину — лишь бы оттолкнуться вместе с ним, Чонгуком, и, ухватившись, оторваться от земли. Мне становится так тоскливо, что я едва ли не плачу, Чонгук замечает это и за миг преодолевает расстояние. — Прости, — его рука держит мои звуками порезанные вены, — Пожалуйста, извини. Я не буду разговаривать, если это расстраивает тебя. Он не отводит взгляда ни на секунду и хранит свою улыбку, будто исполняет моё желание — замереть, не шевелиться — я стремительно поднимаюсь на носочки и прислоняюсь к его губам. От неожиданности он, кажется, чуть отклоняется назад, но спустя время обхватывает за плечи и не отпускает, даже когда я хочу отпрянуть. — А так можно? — Чонгук выдыхает в губы, а я лечу в его, чонгуковскую бездну, ощущая его сильные ладони тёплым грузом на плечах. — Нельзя, — я мотаю головой и тру его запястья, искупаю свои тщеславные желания. — Один раз, — Чонгук едва шевелит губами и глазами сверкает, как тысяча грозовых штормов. — Ещё один. Я целую снова и чувствую бездонно-нежное дыхание Чонгука на своей щеке и его пальцы, целующие моё предплечье в ответ. Я вдруг понимаю, что уже не смогу остановиться, понимаю, что хочу забрать всего Чонгука себе; веду его за собой с крыши – прямо в квартиру. Чонгук слишком покорный; я верю, я знаю, что это — сильнее его. — Хёджин, — он впервые произносит моё имя, оказавшись на кровати, — Это неправильно. Чонгук сомневается, но его желание — больше, важнее, он не может решиться и медлит, нависая надо мной. — Ты сможешь остановиться? — спрашиваю я, Чонгук поднимает глаза, изучает лицо, будто в душе моей роется, но я ничего не отвечу, Чонгук, я ничего не скажу; он входит с протяжным, облегчённым стоном, мне хочется извиняться – прости, что заставила ждать так долго. Чонгук двигается медленно и целует слишком много, совсем забывает о себе, я только сейчас стягиваю с него футболку и вижу самое красивое тело, его руки, что хотят обнять все сразу. Он смотрит в глаза, не отрывается и улыбается своей лучшей улыбкой, прижимается телом между толчками, как можно дольше. — Хёджин, — безустанно выдыхает Чонгук, — Хёджин, Хёджин-а. Моё имя крутится в моей голове; никогда оно не казалось таким красивым, никогда моё тело не казалось мне таким идеальным, Чонгук целует и держит запястья, соединяет их у себя за шеей: я хочу сказать, что знаю, что помню, как нужно делать, но могу только выдыхать, коротко и тихо, между сладкими стонами Чонгука. Чонгук всегда был готов отдать всего себя, выжать до последней капли, если будет нужно. Он не выпускает из своих рук всю ночь, мне кажется, ему тяжело, неудобно; я не готова принимать его жертвы. Я не готова принимать его сияющие глаза. — Черт, черт, черт, — ругаюсь я, проснувшись, вижу блаженство на лице спящего Чонгука и ухожу в ванную, чтобы не оставаться рядом. Тем утром ушло много воды. Возвратившись в комнату, я вижу Чонгука, уже одетого, он безмолвно сидит на кровати и изучает ладони. Я прохожу мимо, чтобы переодеться, вижу, что Чонгук дёргается на кровати, хочет что-то сказать, но упорно молчу и игнорирую его. — Ты же не любишь его, Хёджин-а, — тихо выдыхает Чонгук, я резко оборачиваюсь и сверлю его, взволнованного, глазами. — Откуда тебе знать? — вырывается у меня, я сразу кусаю губу: слишком громко, слишком грубо для нежного Чонгука. Он кивает и сразу идёт в прихожую, избегая моего взгляда, я следую за ним. Не глядя на меня, Чонгук надевает обувь и готовится выйти за дверь. — Чонгук, — останавливаю я, он наконец смотрит в глаза; я чувствую, что он не дышит, — Ты ведь ничего не расскажешь? Чонгук замирает на секунду, мне вдруг кажется, что мы, поднявшись над землёй, упали, разбились об скалы, мне кажется, что я сбросила Чонгука вниз. Его лицо искажается болью, я держусь ладонями за грудь, там, где должно быть сердце, и он хлопает дверью. Чонгук перестал появляться в университете, со временем я узнала, что он перевёлся в другое заведение. Зная, что его больше здесь нет, я все равно продолжала искать Чонгука глазами. Мы расстались с Минхёком через 4 дня. Когда он попытался меня поцеловать, перед глазами появилось нежное, мягкое лицо Чонгука, а затем сменилось на израненное болью. Моей жизнью стал Чон Чонгук. Мы никогда не хотим признавать, что оно закончилось. То, что мы принимали, как должное, просматривали ненароком, будто проезжающие мимо поезда, клялись себе в его бесполезности и молчали до омертвения — ведь оно совсем неважно, это просто так, с вечера до утра заблудшими мыслями; завтра все забудется, и нам снова будет казаться: оно неизменно, до самой смерти останется на своих местах. И когда мы стоим на пороге, и его — самое неважное, клянусь, тщетное, пустое — забирают из наших ладоней, а циничные клятвы о бесполезности из грудной клетки бьются наружу с кулаками так, что невозможно ни вздохнуть, ни забыться, мы вдруг понимаем; ничего не длится вечно. И ругать себя, ненавидеть, разрушать изнутри кажется недостаточным наказанием, ведь самое главная, беспощадная кара — это отсутствие. Я хочу кусать свои пустые ладони, которые вдохновенно гладил Чонгук, изо всех сил вспоминать тепло его пальцев, думать о том, что я это тепло не познала. Мечтать кутаться в его вязком, поглощающем космосе, которому я, как глупая, бестолковая девчонка, сопротивлялась. Шли недели, месяцы, но запах его тела, смешанный с печалью, никогда не покидал меня. Мне стало казаться, что его сверкающие, влюблённые глаза напрочь срослись с моей памятью. Я молилась увидеть его сияющее лицо хотя бы на секунду. Однажды, точно в пятницу, я случайно наткнулась на человека в магазине одежды. Он примерял шапку, которая наехала ему на глаза, когда я толкнула его; я поспешила извиниться, как вдруг он открыл своё лицо. — Хёджин? Чонгук был невероятно красив, за несколько месяцев он стал мужественнее, ещё увереннее; его добрые, счастливые глаза продолжали излучать килотонны тепла, я чувствовала, как моё сердце обволакивается этим теплом, кутается в нем, застревает, как в скорлупе. — Ты, — я срочно захотела проверить, бьётся ли моё сердце, нарочно дышала слишком часто, чтобы не потерять сознание, — Хорошо выглядишь, Чонгук. — И ты, — он широко улыбнулся, так же ярко, как раньше, — Изменилась. Его улыбка напомнила лёгкий дымок, что медленно поднимается в небо в безветренный день. Я знала, что он нагло врёт. Поклонившись, я спешу покинуть магазин, чтобы глотнуть холодного воздуха, прийти в себя; я снова хватаюсь за грудь, пытаюсь подавить возрождающуюся боль, которая вот-вот вывернет меня наизнанку, сильно сжимаю губы, твержу: я стерплю, я вытерплю Чонгука перед моими глазами. — Хёджин! Чонгук появляется позади, взволнованный и влюблённый, я вижу только одно — последний шаг между нами. Последний шаг к тебе. — Я слышу твой голос, — тихо говорю ему, Чонгук терзает меня глазами, но это самая лучшая, самая тёплая боль в моей жизни. — Что? Он подходит ближе, я чувствую, как силы покидают меня. — Я слышу его, Чонгук, — повторяю я, и Чонгук улыбается; его улыбка разносится тёплым штормом по моему телу, проходит по каждой жилке, оставляя себя, озаряет опустевшую, лунную поверхность моей жизни заново.