Бита и головка сыра

Первый вопрос Скотта в детстве был не о том, откуда берутся дети. Он был о соулмейтах. Все началось с родинки на правой лодыжке, прямо над выступающей косточкой. Скотту было три, когда маленькая темно-коричневая точка стала обрастать разнокалиберными родинками, превращаясь в кружевное пятно размером с четвертак. Кожа не зудела и не болела, только смущала увеличивающимся облаком, превратившимся сначала в ромб, а затем в шипастую четырехконечную звезду. — Это метка Сводника, — сказала мама, когда взволнованный Скотт прибежал к ней с воплями, чтобы она посмотрела на рисунок. — Человека, который объединяет соулмейтов. Когда придет время, рядом со звездой появятся метки людей, которых ты объединишь. Был выходной, на улице стояло лето, и лучи солнца, освещая кухню, отражались от мебели блеском, скользили в темных волосах мамы и сверкали звеньями тонкой цепочки на ее шее. — А кто такие соулмейты? — спросил Скотт, схватившись за край цветастого фартука и пытаясь забраться на колени к маме. Та подхватила его, помогая залезть, и пригладила топорщившиеся волосы на его макушке. — Соулмейты — это люди, которых судьба избрала как идеальную пару, — с улыбкой ответила мама. — Как вы с папой? — продолжал сыпать вопросами Скотт. — Да, — кивнула мама. — Почти. Родители тогда еще были похожи на идеальную пару, и Скотт принял их союз за образец, а потому оказался совершенно не готов к переменам, когда все посыпалось пеплом. Развод стал болезненнее вдвойне и остался на языке горечью разочарования в связи соулмейтов. Если родителей коснулась печальная участь, то что можно было говорить о других? Стоило ли помогать сойтись людям, которые могли так же разойтись в стороны только потому, что судьба ошиблась? Метка, слава всему святому, не менялась и не обрастала новыми рисунками. Маленький Скотт вздыхал с облегчением. Переезд в Бейкон-Хиллс дал под дых шаткому спокойствию Скотта резкой сменой обстановки и зародившейся дружбой с шебутным мальчишкой Мечиславом Стилински. Первый день в школе закончился возникшим легким зудом в лодыжке. Смотреть, изменилось ли что-то на коже, не хотелось, но природное любопытство все-таки дернуло за извилину, и в конце дня Скотт увидел облако мелких родинок, контурами напоминающее перевернутую каплю, острой частью устремляющуюся к звезде. Капля так и замерла облаком, и когда Мечислав увидел ее спустя полгода, то вопросы уже полились с его стороны. — Почему она только одна? — заинтересовался Мечислав. — Соулмейтов же двое, значит, и метки должно быть две! — Я не знаю, — пожал плечом Скотт. — У меня только одна. Может, она одна на двоих? — Это странно, — сказал Мечислав и широко улыбнулся. — И интересно! Он живо радовался всему, что видел, и интересовался новым так, как Скотт даже представить себе не мог. Скотт и подумать не мог, что его метка будет привязана именно к другу. И потому, когда в один светлый день лодыжка вновь принялась зудеть, а мама вернулась с работы крайне подавленной, Скотт оказался не готов — ни к плохим новостям, ни изменениям в теле. На следующее утро метка перетекла из капли в кружевную бейсбольную биту, а подавленный Мечислав попросил называть его Стайлзом. Быстро проходили недели и месяцы, а за ними и годы, и метка оставалась одна до самой старшей школы. Скотт, поглядывая на нее и на то, как Стайлз не отступает от Лидии Мартин, все ждал, когда появится вторая клякса, связывающая друга с девушкой. Он никак не мог убить в себе эту надежду — сама Мартин не была связана узами со своим соулмейтом. Любопытство Стайлза, впрочем, росло вместе с надеждой Скотта на лучший исход, и, может быть, это было как-то взаимосвязано, потому что иначе Скотт на пару со своим другом никогда бы не оказался в лесу, разыскивая чей-то труп. Половину трупа! Ночью! Хуже этого похода мог стать только зуд в лодыжке, когда Стайлз, пойманный с поличным, отбрехивался, что пошел на поиски в одиночку. Скотт именно так и подумал: хуже просто быть не может. Он еще никогда не ошибался так сильно. Утро прошлось точным ударом по затылку: ингалятор остался в лесу, на боку — чей-то укус, на лодыжке над битой появился пятнистый круг, напоминающий то ли блин, то ли сигнал светофора. Добрее утра не придумаешь! Лучше стала только пропажа раны от укуса, и Скотт бы подумал, что ему привиделось, если бы боль ночью не отпечаталась в мозгу так же ярко, как и неудачные поиски ингалятора. Над этим можно было ломать голову еще очень долго, но Скотт напрочь потерял голову, увидев красавицу Эллисон. Влюбленность ударила в голову и понесла вскачь, и все остальное происходящее в мире показалось второстепенным. Сначала Эллисон, потом проблемы с шизанутым альфой — вот и все, главная истина вечера, дня, утра и даже ночи. Как-то так все и пришло к ситуации, в которой Дерек поздним вечером собачился со Стайлзом у школы, и разговор сворачивал куда-то не туда. — Я сейчас очень сильно сомневаюсь в твоей адекватности! — прорычал Дерек Стайлзу. — Спасибо, что не в ориентации! — протараторил в ответ Стайлз. — Что? — опешил Дерек. — Что? — повторил за ним Стайлз. В гробовой тишине он отвернулся от Дерека, схватил пораженного Скотта под руку и на буксире потащил его в сторону здания школы. — Пойдем-ка, Скотти, у нас есть дело! Скотт, между тем, совсем не понимал, что вокруг происходит, и почему он чувствует себя последним дураком планеты. — А что это такое было с Дереком? — спросил Скотт, шагая по пустому коридору рядом с лучшим другом. — Отвлекающий маневр, — выдал Стайлз. — Давай быстрее, мы и так кучу времени потеряли! Скотт послушно ускорился и отложил размышления о словах друга в дальний-дальний ящик. Ящик в свою очередь взял на себя ответственность обрасти пылью, эволюционировать и выйти к мыслям настойчивым зверем «Только ты слона и не приметил», когда в городе появилась канима и привела Скотта со Стайлзом не куда-нибудь, а в гей-клуб. Стайлз почему-то выглядел в пестром окружении так, будто там и родился. Зверь-из-ящика всколыхнулся и посеял зерно сомнения в мозгах Скотта: точно ли стоило надеяться, что Лидия окажется соулмейтом Стайлза? Выглядело все неоднозначно. Дальше было больше — Стайлз начал спрашивать, не посчитают ли его привлекательным геи. Скотт внутренне посмеялся, повеселился, а потом все как-то чересчур быстро закрутилось в воронку шторма, сбивающего все планы и крушащего спокойную жизнь, и пути привели в лофт Дерека, дрожащего после убийства Бойда. Комнату заливал свет луны, был слышен перестук капель воды, но все казалось нереальным: и бездыханное тело Вернона, и беспомощный, разбитый Дерек… Но совсем невероятным казалось то, что Стайлз не остался в стороне, не бросился к Вернону, как Кора, и даже не сказал ни слова, а встал за спиной Дерека, осторожно положил руку ему на плечо и крепко сжал. Многим позже, когда Скотт пытался выбросить из головы отпечатавшуюся под веками сцену, в голову вдруг закралась мысль: а на что еще похожа вторая метка? Кроме головки сыра, как шутил Стайлз, и мяча для лакросса. Скотт пригляделся и добавил в мысленный список: на луну. Вариантов становилось все больше, а выбрать что-то одно никак не получалось. Скотту начинало всерьез казаться, что вторая метка была максимально расплывчатая именно для того, чтобы он бегал из угла в угол и ломал голову над тем, кому она могла принадлежать. Бита еще в детстве натолкнула Стайлза на мысль раздобыть одну себе, и это уже что-то да значило и могло смело закрепиться за ним, но круг… Головка сыра или луна? Вот лунное затмение было понятнее — новая чрезвычайная ситуация, которую просто нужно было пережить. Стая альф? Дарак? Можно было бороться с врагом, которого видишь, но расплывающиеся метки на лодыжке? Вот где таилось настоящее зло! Это было вторым, о чем подумал Скотт, когда в ветклинике зашла речь о ритуале для того, чтобы спасти родителей. — Якорь? — забеспокоился Стайлз, когда узнал детали. — Твоим будет Лидия, — сказал Дитон. Скотт бы обрадовался, что хоть так друг дотянулся до Лидии, но ситуация и без того была отвратной. Возникший зуд в лодыжке он проигнорировал. Дарак пришел — дарак ушел, а Стайлз, отмахиваясь от спешащего за ним Скотта, поймал Дерека едва ли не за руку, когда тот уже собирался покинуть город. — Что еще? — спросил Дерек, нахмурившись. Стайлз открыл и закрыл рот, почесал затылок и поджал губы. — Хотел удачи пожелать, волчара, — бросил он. — Чтоб ты не творил глупостей и все такое. — Глупости — это по твоей части, — сказал Дерек и поджал губы. Сердце у Стайлза резко зачастило, он фыркнул и сунул руки в карманы брюк. Дерек как будто бы стал еще более угрюмым, и от его взгляда на Стайлза у Скотта вдруг что-то щелкнуло в голове. Он шагнул вперед, прикидывая, что тут можно сказать, и выдал первое же пришедшее на ум: — Может, останешься на ужин? Стайлз нервно хмыкнул, потер глаза и, широко улыбаясь, явно кого-то пародируя, не своим голосом спросил: — Останешься навсегда? Дерек моргнул, бросил взгляд на Скотта, потом снова обратил внимание на Стайлза, и выражение его лица неуловимо смягчилось. — Сначала на чай, — ответил Дерек. Стайлз посмотрел на него и, подняв плечи, кивнул в сторону. — Ну так пойдем, хмуроволк, — сказал он. — Что столбом встал? Стайлз с гордо поднятой головой прошагал мимо Скотта, а следом за ним, качая головой, прошел Дерек. Страдающий от недосыпа и пережитого стресса Скотт, глядя им вслед, думал об очень глупых вещах. Например, о том, что Дерек Хейл был последним человеком, с которым могла ассоциироваться головка сыра.