IF U 1:08

Окно засветилось, и комната налилась густым красным светом, тени задвигались с моей плюшевой, податливой душой в едином движении; я выпутываюсь из влажной простыни, касаясь стопами ног спящего парня, и убираю спутавшуюся рыжую чёлку с его лица. Тени не касаются его, обходят стороной, будто знают — нельзя, не разрешаю; только солнечные блики, едва показавшись из-за горизонта, сразу же танцуют по его мягкой тонкой коже. Я следую за ними пальцами, тоже танцую, будто ритм пластинки Beach Boys, что мы слушали до поздней ночи, все ещё играет в моей голове, Тэхён дёргается во сне, ощущая мои холодные пальцы на шее, и я замираю, снова опускаясь на подушку. Я чувствую абсолютно реальную тяжесть его тела, вперемешку с запахом рома и кокосового молока, кусаю без того искусанные губы и дышу лучшим августовским воздухом; люблю его – этот воздух, наше лето и тело справа от меня, так сильно люблю, что пряные воздушные потоки, влажная и тёплая розовая заря, росистая трава под окном Тэхёна наполняют меня этой больной любовью по самое горло, подступают вместе со счастливыми слезами. Тэхён переворачивается на живот, закидывая тяжёлую тёплую руку на грудь, и, хотя мне без того трудно дышать рядом с ним, я терплю и держусь за его ладонь, наслаждаюсь этим временем, ощущая тепло его дыхания и влагу волос на своём плече. Мне кажется, я поднимаюсь, всплываю на поверхность, где меня ждёт всегда свободный, беспечный, страстный Тэхён и вечное, неувядаемое лето. — Тэхён, — мне не нужно наклоняться к его лицу, чтобы шептать – он так близко, что я касаюсь губами его холодного уха, — Утро. Тэхён распахивает глаза и пальцами зачёсывает лилово-оранжевые волосы, жмурясь от хулиганского луча, норовящего исцарапать его чувственное лицо своими горячими пучками света. Я наблюдаю, как он несколько раз сжимает сухие губы, облизывается, чтобы мягко поцеловать; пряди его волос щекочут мои веки, и я жмурюсь до фиолетовых вспышек в глазах, а когда раскрываю — все ещё вижу его сияющее надо мной лицо сквозь нападающую мандариновую чёлку и дрожащие солнечные блики. Это настолько очаровательно, что мне больно. — Хорошо спала? Я опускаю глаза, почти не кивая, Тэхён безмятежно улыбается и через секунду оказывается надо мной. Он заводит руки над головой и опускается к лицу с умышленной медлительностью — это личный тэхёновский вид пыток. Я закатываю глаза и отворачиваю лицо в сторону, он схватывает запястья своей огромной ладонью, а второй рукой держит за подбородок. — Эй, — Тэхён снисходительно ухмыляется и целует с особой нежностью, извиняясь за свои ребяческие игры, ловко переходит с губ на подбородок и шею и моментами заглядывает в глаза, прищурившись. — Я тебя ненавижу, — выдыхаю ему в губы, держа в ладонях горячее лицо, и Тэхён кусает мою ладонь, чтобы сдержать смех, — У тебя температура? — Нет, — Тэхён отрывается от меня, идёт к шкафу, чтобы достать оттуда свою джинсовую куртку, и бросает её мне, — Одевайся, пойдём на улицу. Тэхён остаётся в широкой белой футболке и своих голубых рваных джинсах; в его простоте и естественности — моя больная, больная любовь. Я заставляю его надеть рубашку, пока солнце не поднялось над землёй и не нагрело её, утром все ещё было неуютно — я часто тайком возвращалась домой в это время, ночуя у Тэхёна. Мы выбираемся из окна, благо, квартира парня располагалась на первом этаже, но будь она выше, я уверена, ему бы ничего не стоило спуститься по простыне, — такой уж этот Ким Тэхён, выпавший из книжек. Мокрый пыльный асфальт блестит, пахнет мазутом и моим летом, Тэхён шагает впереди дерзкой, развязной походкой, я догоняю его и осторожно вытаскиваю ладонь из кармана джинсов. Тэхён скрывает глаза за солнечными очками, но я знаю, чувствую его хитрый прищур и вижу дёргающиеся уголки губ, распадающихся в улыбку. Мы идём вглубь спального района, пересекая несколько пустых улиц, обходим жилые дома со двора и оказываемся там, где Тэхён часто собирался с друзьями. Тэхён достаёт из рюкзака несколько баллончиков с краской и всовывает его в мои руки, а сам идёт к стенам, целиком изрисованным граффити. Я сажусь на тротуар и запрокидываю голову назад, впитывая солнечное тепло. Под руками Тэхёна рождается красота, он плавно проводит по стене баллончиком, движется мягко, словно танцует, и я не могу оторвать от него глаз; со своим оранжевым пожаром на голове он почти сливается со стеной, и мне приходится с трепетом следить за взмахами его рук, чтобы не потерять. При виде этой пыльной, почти грязной площадки, вытоптанной всеми видами кроссовок, изъезженной скейтами, заваленной окурками, у меня щемит в груди. Под этой многослойной краской — моя юность, мои счастливые/горькие воспоминания, мои повзрослевшие друзья и моя сладко-слёзная первая любовь. Я вижу яркие до слепоты буквы, и перед глазами возникаем мы с Тэхёном, совсем юные, пятнадцатилетние, целуемся в первый раз возле этой стены, он прижимает меня совсем неуверенно, и я, кажется, чуточку дрожу — до того влюблена в этого горе-художника; потом он напишет наши имена большими буквами, и чтобы обязательно — в большом, почти живом сердце, проводит меня до дома и будет ждать, пока я помашу из окна своего четвёртого этажа. — Эй, милашка, — Тэхён машет рукой и широко улыбается, стянув очки на макушку, — Обо мне думаешь? — Не дождёшься, — кричу ему в ответ и смеюсь, парень сразу уверенно направляется ко мне, я вскакиваю и бегу от него в конец площадки. Тэхён носится за мной, как раньше, и мило чихает от поднявшейся пыли; я всё равно возвращаюсь прямиком в его руки — самые нежные мужские руки. — Ты дурак? — я спрашиваю почти серьёзно, когда Тэхён заключает в объятия и застёгивает на мне собственную джинсовую куртку. — Вообще-то да, — он отвечает так же серьёзно, поднимает глаза и с наивностью заглядывает прямо до сердца; я смеюсь, чтобы не заплакать. На мой шестнадцатый день рождения Тэхён изрисовывает весь асфальт перед окнами; на утро уже целый дом знает, что Тэхён — самый любящий парень на земле, я горжусь и скрываю слёзы за занавеской. Мама, мягко говоря, бесится, требует привести к ответу этого самого «рисовальщика» Ким Тэхёна, а когда он с цветами ждёт у подъезда, так и спрашивает у него: «Молодой человек, вы дурак?» «Вообще-то, да». «Где вы такие глупые шутки берёте?» «Это всё ваша дочь». Тэхён наклоняется, бормоча ругательства под нос, и завязывает мне шнурки своих же кроссовок огромнейшего размера; за время наших отношений я перетаскала весь его гардероб, но он ни разу не жаловался, этот щедрый Ким Тэхён. — Так и свалишься где-нибудь, вот как тебя в большой город отпускать? — я сильнее сжимаю его оранжевые волосы в руках, мечтая, чтобы они впитались в мою кожу, Тэхён поднимает лицо, и оно озаряется розовым светом, становясь ещё чувственнее, ещё нежнее, насколько это возможно. Он наигранно шипит, притворяясь, что ему больно, только это мне больно, Тэхён. Это мне. — Почему мы пришли так рано? — Меньше свидетелей, — Тэхён трясёт баллончиком в воздухе и достаёт несколько новых из рюкзака, — Хочешь? Я смотрю на него вопросительно, не уверенная в том, что он предлагает: рисовать или себя. — Ты ни разу не пробовала, — Тэхён зовёт за собой, и я цепляюсь за его рубашку, — Иди сюда. Так или иначе, я выбираю тебя, Тэхён. Он вкладывает в мою ладонь баллончик и бережно накрывает своей, проводит несколько плавных линий, которые волшебством, чудом, магией становятся чем-то безумно красивым, как сам Тэхён; я тихо восторгаюсь и смотрю на него, как на идола, пока он увлечён. — Когда-нибудь меня примут в колледж искусств, — хмыкает парень, вдруг застревает на мне взглядом и внезапно целует в макушку – я готова повалиться на землю от его нежности. Я оглядываюсь по сторонам и вздрагиваю от тишины, вспоминаю, как пустела наша площадка; мы изначально были самыми младшими в компании, друзья выпускались год за годом, уезжали в большие города, и вот уже мы с Тэхёном пережили выпускной — самая красивая пара, сказали все, как бы мама не сопротивлялась. Наше время пришло так скоро. — Как думаешь, сердце ещё здесь? — я провожу ладонями по участку стены, с которого всё началось, Тэхён становится задумчивым, и я расстраиваюсь; когда что-то туманится в его глазах, значит, он несчастлив. — Навечно под толстым слоем краски, — парень вытирает руки об свою клетчатую рубашку – ему наплевать, он выкинет её сегодня же, а завтра за доллар купит точно такую же. — Мы не можем быть уверенными в том, что его не смыло дождём, — я оглядываю стену, замечая разводы в некоторых местах, — Так много времени прошло. Тэхён резко выдёргивает из моей руки баллончик и размашисто рисует сердце за полсекунды, огромное, красивое, живое. — Буду рисовать его каждый день, когда ты уедешь, ясно? — он становится нервным и возбуждённым, я внимательно слежу за вздрагиванием его бровей, — Оно всегда будет здесь. — Я уезжаю уже на этих выходных, — говорю тихо, чтобы не разозлить его сильнее, — Тэхён, ты ведь можешь поехать со мной. — Давай не будем разговаривать об этом, — громко прерывает он, оглянувшись на меня; я на миг встречаюсь с его обезумевшим взглядом, Тэхён продолжает рисовать, но ничего больше не выходит, он ругается и бьёт стену ногами. Он опускается на землю, спиной облокотившись на стену, и вертит в руках длинную сухую травинку. Я даю ему несколько секунд, чтобы выдохнуть, и сажусь рядом, вырывая идиотскую травинку и вкладывая в его ладони свои руки. Я снова несу свой эгоистичный бред — он не может уехать. Тэхён может хотеть, мечтать, грезить, но не может уехать: его мама тяжело больна, а отец ушёл ещё в раннем детстве. Тэхён — умный парень, самый рассудительный на свете, только маму он никогда не оставит, потому что ещё Тэхён — самый хороший сын. — Позвони маме, — он опускается на моё плечо, успокоившись; я хочу просить у него прощения, только Тэхён сам знает, что мне никак не оторвать его от себя. — Мам, доброе утро, — я прогоняю грустные нотки из голоса, откашлявшись заранее, — Мы с Юки проснулись и сейчас будем завтракать, после обеда я уже вернусь. — Ты предупредила Юки? — спрашивает Тэхён, когда я заканчиваю разговор. — Конечно, она в курсе, — подруга всегда спасала нас с Тэхёном; мама бы в жизни не отпустила к нему на ночь, она и гулять с трудом разрешала, только когда поняла, что бесполезно меня запирать, махнула на это рукой. Тэхён никогда не обижался, видимо, привык быть нелюбимым ею, потому что Тэхён — самый хороший парень. И я старалась любить Тэхёна за всех тех, кто его не любил. Тэхён вздрогнул и начал торопливо поднимать меня с земли, я обернулась и увидела полицейских, направляющихся в нашу сторону. — Уходи отсюда, — он вытащил капюшон моей толстовки из-под джинсовой куртки и натянул его на мою голову. — Они меня уже заметили, — я хватаюсь за его рукава, Тэхён сбрасывает мои руки и толкает меня в сторону дворов. — Плевать, — он силой разворачивает меня, пытаясь оттащить от себя, — Позвони маме и скажи, что идёшь домой. — Я никуда не пойду, — хнычу, обнимая его за талию из последних сил, но Тэхён ругается и сжимает мои запястья, разрывая кольцо, — Я останусь с тобой. — Я говорил тебе так не вести себя, — я знаю, что он бесится и хочет меня убить, поэтому подчиняюсь ему в самый последний момент и прячусь за углом. Полицейские знают Тэхёна — его почти каждую неделю ловят на расписании стен, поэтому имени даже не спрашивают, просто сообщают: пойдём-ка, парень, посидишь пару часиков в отделении. Я слышу, как они спрашивают, куда делась девчонка. — Какая девчонка? — театральный талант Тэхёна ещё круче, чем художественный; особенно хорошо у него получаются удивление и ревность, только если удивление – наигранное, то ревность – вполне естественная. — Была тут с тобой две минуты назад. — Просто мимо проходила, дорогу спрашивала. * От солнца пекло, как от пожара, мне кажется, у меня у самой был жар; зловонные запахи травы и горячего асфальта заполняли нос до головокружения, я продолжала ожидать Тэхёна у полицейского участка. Обычно его быстро отпускают, заполнив протокол, но сегодня держат до последнего — я стою здесь уже третий час, когда вижу знакомого полицейского, который часто приезжает по вызову соседки: отвратительная женщина, вызывает полицию каждый раз, когда слышит шум на минуту позже одиннадцати. — Когда отпустят Тэхёна? — Да он сам там сидит, — смазливо улыбается мужчина, и я хмурюсь сильнее, — Мы его никак выгнать не можем. — Передайте ему, что его здесь ждут, — прошу я, как старого друга, и добавляю, — И не говорите маме, что Тэхёна снова поймали, пожалуйста. Полицейский снисходительно качает головой, оглядывая меня, как сумасшедшую, и через некоторое время Тэхён выходит из участка, надевая очки, откровенно смотрит на солнце и не сразу замечает меня. — Я так и знал, что только тебе хватит ума стоять тут, — он спускается по лестнице, и в моих глазах Тэхён – мотылёк, свободный и парящий; он летит над землёй, мимо меня, независимый, вольный, гордый, — Почему ты до сих пор не дома? — Я не хочу. — Ты никогда меня не слушаешь, — он закатывает глаза и разворачивается, чтобы уйти. — А ты чего там сидел? — Чтобы к тебе не идти, — отрезает Тэхён, и мне вдруг хочется страшно на него обидеться или даже ударить, а потом зареветь, сесть на землю, и чтобы ему, Тэхёну, было стыдно. Я смотрю на его строгое лицо и не понимаю, почему он, будучи сам мотыльком, пытается освободить меня. Тэхён идёт в сторону моего дома, и я следую за ним, не подхожу ближе, чтобы знал, что всё ещё зла, обижена, настолько зла, что не хочу идти рядом с ним; поэтому следую позади и глазами целую его широкую сильную спину — Тэхён повязал рубашку на талии, и сквозь белую хлопковую футболку виден его плавный позвоночник. Солнце горит в его рыжеющих волосах, и когда он замирает, я знаю — сейчас он повернётся, и я увижу его широкие сияющие глаза. — Чего ты плетёшься? Иди уже сюда, глупая девчонка, — он останавливается на месте и терпеливо ждёт, пока я приближусь к нему, я боюсь, что он со своими волосами и вовсе сгорит на солнце, как под увеличительным стеклом, испепелится у меня на глазах. Тэхён смеётся — я больше не злюсь, только нарочно напрягаю мышцы в ногах, чтобы не упасть от судорог, когда вижу его любящее лицо; он перекидывает руку через моё плечо и ведёт так до самого дома. Мы идём по направлению к солнцу, оно сегодня неистово мучает Тэхёна, только жмурясь и искривляясь, он всё равно красивый мотылёк. — Извините, это я не отпускал её целый день, поэтому не ругайте её, — заявляет Тэхён моей маме, возвращая меня в её руки – только я не хочу, упираюсь, зачем ты привёл меня, Тэхён? Мама пренебрежительно качает головой и сразу уходит, чтобы больше не разговаривать с Тэхёном; он вот-вот зальётся от смеха. — Я тебя ненавижу, — шепчу ему, закрывая дверь, и поднимаюсь на носочки, чтобы поцеловать, пока не видит мама, но Тэхён уворачивается, и я попадаю в висок. За ужином мама всё так же будет клеймить Тэхёна и радоваться, что «недолго терпеть осталось», я не выдерживаю и выхожу из-за стола; сразу ложусь спать, чтобы выспаться до 3 утра — а потом, к Тэхёну по тротуарам, мокрым от ночной влаги. Я стучу ему в окно и слышу шуршание внутри — Тэхён не может спать в закрытом пространстве, поэтому всегда оставляет открытую щёлку — через несколько секунд я вижу его взъерошенную сонную голову, мягкое лицо, утопающее в нежности: он стоит без футболки, трёт ладонями глаза, чтобы очнуться, и поверить, что мы — не сон. Мы — не сон, Тэхён, и никогда не были. — Какого, блять, чёрта ты по улицам ночью ходишь? — парень ругается громким шёпотом, я вижу его напряжённую шею и пальцы, и это действует на меня, как чума, — Совсем с ума сошла? Я мечтаю, чтобы пошёл ливень и охладил мою сумасшедшую голову, смыл мою больную любовь. — Так ты не рад? — я маленькими шажками отхожу от его окна, — Тогда я назад пойду. — Стоять, — строго произносит Тэхён обычным голосом, но в тончайшей тишине предрассветных сумерек это звучит преступно громко. — Я не слышу, Тэхён, — смотрю на него укоризненно и не приближаюсь, а Тэхён кусает губы и следит за мной. — Иди сюда, — он громко выдыхает, очень громко и остро. — Не слышу, — я жду, чтобы он сдался, чтобы прекратил стараться разорвать нас двоих, чтобы перестал притворяться, что мы не так близки, как делает все эти дни. — Хочу видеть тебя в своей постели, — шепчет Тэхён серьёзно и скромно, и от этой скромности хочется сорваться ещё сильнее, — Сейчас. Тэхён, перевиснув через подоконник, поднимает меня с земли и опускает на пол своей комнаты, я отступаю к его кровати, пятясь назад, пока не ударяюсь голенью. Парень ловит меня, схватив за поясницу, и мягко опускает вниз, наплывает сразу, как оранжевый вал; всё, что я чувствую, всё, что я хочу — его больно-горячие руки. Пытаясь избавить меня от волнительной дрожи, он несколько раз проводит ладонями вдоль по плечам до самых кистей, только я дрожу от этого, кажется, ещё сильнее, и наугад целую его в шею, пока Тэхён раздевает меня — ему важно делать это самому. — Не волнуйся, как в первый раз, — он улыбается, щекочет меня своим пьяным любящим взглядом, и я киваю; но почему-то боюсь думать, что это последний – Тэхён, это ведь не последний? Когда Тэхёну нравится, он запрокидывает голову назад и вздыхает грузно, громко и откровенно; он становится слишком возбуждён, чтобы медлить, дарит самую сладкую улыбку, целуя веки своими мотыльковыми крыльями, и входит, выдыхая в шею горящий поток воздуха. Толкаясь, Тэхён любит чувствовать всё тело сразу, он опускается до конца, ищет губами самые недоступные уголки шеи и дышит часто и мелодично. Он понимает каждый раз, когда мне хочется закричать, и протяжно целует, а потом соединяет наши руки над головой. — Я знаю, что ты задумала, — Тэхён движется плавно и нежно из последних сил, хотя я знаю, что теперь он сорвётся в любой момент, когда его злость достигнет предела, — Решила остаться, да? Я вижу его сияющее красивое лицо, влажный оранжевый ореол вокруг и твержу: нельзя расцеплять руки. — Решила гнить в этой дыре вместе со мной? — он останавливается на секунду, чтобы схватить меня за подбородок и заглянуть в глаза ревностно-злостно, я отворачиваюсь от него, сдерживая слёзы. — Если ты не уедешь и ничего не добьёшься, я не приму тебя, даже не приходи ко мне, слышишь? — Тэхён продолжает двигаться, только отрывисто, запальчиво, с раздражением; его волосы щекочут мои губы, но я больше не засмеюсь, как раньше. — Моя жизнь началась и остановилась ровно в тот момент, когда я встретил тебя, — Тэхён водит губами по моей щеке, я боюсь, что слёзы польются именно сейчас, боюсь, что он заметит это, — Я останусь здесь навсегда. Ни в коем случае не расцеплять руки. — Когда ты будешь возвращаться в родной город, не привози своего крутого обеспеченного муженька, — буквы Тэхёна срываются в его частом дыхании, как срываются люди с мостов, он толкается ещё быстрее и сжимает мои ладони так, что они отекают, — Я не хочу видеть, во сколько раз он лучше меня. — И не привози своих детей, я не хочу видеть, что они не похожи на меня, — Тэхён больше не показывает лицо, я хочу его поцеловать, но он не поворачивается и крепко держит за руки; я просто нахожусь под ним, мечтая прикоснуться, пока он движется, игнорируя мои желания, — Даже если привезёшь, не смей показывать их мне, не смей даже видеться со мной, — он всегда был очень страстным, но впервые был настолько суров; я чувствую, как Тэхён забывается и толкается слишком резко, — Я не хочу видеть, что ты осталась красивой и молодой. — Я надеюсь, что умру до этого момента, — Тэхён на грани; моё сердце — тоже, он делает последние глубокие толчки и кусает плечи, — А если не умру до, так умру после, — когда он отпускает меня, я изо всех сил хватаюсь за его твёрдые предплечья, чувствую ладони Тэхёна у себя между лопаток, и его разбитое, усталое тело. — Вот увижу тебя и умру, — шепчет он, целуя ухо, и дрожь проходит через весь мой истраченный организм; я опускаю голову в подушку и не поднимаю до самого утра, до тех пор, когда мне становится нечем дышать из-за солёной сырости. Я не могу оставаться у него больше часа. Тэхён провожает меня до самого дома; мы молчим, идём порознь, будто теперь, отныне – не на одной стороне. Ветер гуляет в его волосах, и я почти тянусь, чтобы поправить их, но останавливаюсь — самое страшное, что мне больно смотреть в его любящие глаза — больно так, что не вдохнуть, больно слышать его неровное дыхание, и не слышать его — тоже больно. Мы расстаёмся у моей двери, как абсолютно чужие люди, два свободных, гордых мотылька, только один летает днём, а другой — ночью. И нам не встретиться. * Мама и друзья провожают меня на поезд, я стою на перроне, считаю любящих меня людей, их получается много — но самого нужного, самого любимого нет; я даже не уверена, знает ли он, что я уезжаю именно сегодня. Я скрываю дрожащие губы, хочу бросить все сумки под поезд и бежать к Тэхёну, забираться в его окно на первом этаже, целовать рыжие волосы и заматывать его голову в простынь, чтобы не выбрался. Когда меня хватают за кончики пальцев, я знаю — это может быть только он. Я не успею разглядеть его сломленное лицо, потому что Тэхён утыкается в моё плечо, падает; все отходят в сторону, давая нам шанс попрощаться наедине. Я кусаю язык, едва не вскрикивая, когда замечаю, что его волосы — больше не рыжие, а совсем обычные, каштановые, точно такие же, как у пятнадцатилетнего Тэхёна. Он дышит отрывисто и дёргает плечами, мои слёзы скатываются на его напряжённую шею и пропадают за футболкой. Тэхён сжимает мои рёбра ладонью, и я мечтаю задохнуться прямо сейчас, когда он поднимает своё лицо, и я вижу, что мой безумный, беспечный, бесстрашный Тэхён плачет. — Ты же никогда меня не слушаешь, — судорожно шепчет Тэхён, прислоняясь к губам, — Так зачем слушаешь в этот раз? — Я ненавижу тебя, — я обхватываю его лицо руками, чтобы скрыть его слёзы от остальных. — Я знаю, — он заново утыкается в шею и говорит слишком тонко, слишком высоко, — Я тоже. — Я приеду к тебе с миллионом, и если сердца не будет на стене, тебе крышка, Тэхён, — моё тело-пересохший колодец, и я отдаю последнюю каплю своему хрупкому мотыльку, — Тебе конец, запомнил? Тэхён улыбается, как радуга после дождя, кивает, кивает, и держит за запястье: в этом пульсе текла не только его жизнь.