Выгорание

В небольшой гримёрной с окрашенными в жёлтый цвет стенами был навал из всякого реквизита. Здесь хранились и искусственная ёлка с новогодней постановки, и большая поролоновая акула, фанерная ладья и рыцарские доспехи, шахтёрские каски и элегантные дамские зонтики. Маленький склад театра не справлялся с объёмом всё прибавлявшейся и прибавлявшейся бутафории, поэтому вещи стали потихоньку перебираться в гримёрную неподалёку. Они уже практически заполонили помещение, оставив нетронутым лишь небольшой островок с несколькими стульями, столом и гримёрным зеркалом. Авдеев сидел перед зеркалом, закрыв голову руками. Рядом с ним на столе стояла бутылка с водой, стакан и упаковка обезболивающих таблеток – уже неделю парень мучился от страшной мигрени, которая мешала ему спать, есть, говорить, превращала его слова в рыки и мучительные стоны. Как назло лекарство не спешило действовать, и головная боль продолжала сдавливать виски. Авдеев устало поднял голову, обернулся и осмотрел кучу валявшегося реквизита. Ему показалось, что вся эта театральная масса движется на него и вот-вот сожмёт кольцом и задушит. Здесь было слишком тесно и, наверное, стоило бы выйти отсюда на улицу, на простор и глотнуть свежего морозного воздуха. Однако сил встать у парня не хватало, поэтому он повернулся обратно к зеркалу и опустил тяжёлую голову на стол. В таком положении, практически не шевелясь, он провёл минут десять, пока мигрень наконец не начала отступать. Авдеев предпринял ещё одну попытку подняться. В этот раз взгляд его зацепился за висевшую на двери и выцветшую от времени афишу. С неё на парня смотрел он сам, только не измученный, а возбуждённый, с яростной искрой в глазах. Позади него на афише было ещё три человека: спокойный мужчина средних лет в чёрном смокинге, человек в яркой клетчатой рубашке с расстёгнутым воротом, озиравший всех с ехидной ухмылкой, и притаившаяся за мужчиной в смокинге женщина с комически хмурым лицом. А в самом верху плаката большими оранжевыми буквами горела надпись: «БЕСИТ!». «БЕСИТ!» – комедия, поставленная в здешнем театре шесть лет назад, дебют молодого режиссёра и сценариста Фёдора Нечитайло. Сюжет её был прост: к психотерапевту приходил человек, имя которого, по его словам, уже все давно забыли, звали просто Психом. И в течение часа и сорока пяти минут без антракта он распалялся своими речами на доктора, на зашедшего в кабинет другого пациента и на жену психотерапевта, пытавшуюся поймать супруга на измене. Театральные критики назвали спектакль средним: персонажей сочли плоскими, а их реплики вторичными, местами даже излишне пошлыми. Однако простому зрителю постановка была близка сердцу и потому возымела успех. Люди приходили на спектакль, чтобы услышать то, что день за днём крутилось у них в голове, когда они ждали опаздывающий автобус, пахали на работе за мизерную зарплату и не могли уснуть ночью из-за шумных соседей. Приходили, чтобы увидеть Психа, героя, так похожего на них, которого играл весёлый и энергичный юноша с русыми вихрами – Георгий Авдеев. Авдеев буквально врывался на сцену и до самого конца не давал зрителю отдыха. Он кричал, топал ногами, размахивал руками, вцеплялся пальцами в ворот пиджака доктора так крепко, что, казалось, сейчас он действительно возьмёт и кинет этого психотерапевта в зрительный зал. Даже простые слова звучали из его уст как-то по-особенному, а злость выглядела неподдельной, и потому в некоторые моменты пугала людей. Молодой актёр был неподражаем и являлся главным украшением спектакля. Первый год Авдеев купался в лучах славы и наслаждался этим. Хотя он не был звездой эстрады или кино, его часто узнавали на улице. Постановку прокатили по нескольким городам, и в каждом актёра ожидал шквал аплодисментов, на которые он считал должным отвечать таким же шквалом усилий, и на репетициях со всей страстью отдавался своему образу. И не заметил, как образ стал постепенно овладевать им. Когда за три года слова были выучены так тщательно, что разбуди кто-нибудь Авдеева в три часа ночи, он произнёс бы их без запинки, а движения и интонации отточены настолько, что прыгнуть выше уже было невозможно, Псих начал изводить своего хозяина. Он обрывками своих реплик проникал в голову актёра, делая её свинцовой, заполнял вены ядом вместо крови, искажал голос, делая из него противный яростный визг. Псих отказывался покидать парня после представления и следовал за ним по пятам в виде окликов прохожих: «А не вы ли тот Псих?», «Боже, вы ведь тот безумец из постановки!», «А можете сейчас что-нибудь прокричать, как вчера на сцене?». С каждым новым выступлением Псих изматывал его всё сильнее своей беспочвенной злостью, глупостью, добивал нескончаемым шумом. Авдеев бежал от него в другие постановки, цеплялся за новые образы, но старый всё равно настигал его и вездесущими щупальцами тащил обратно. Слишком уж громким и узнаваемым он был. Авдеев с ненавистью уставился на афишу, понимая, что очнулся слишком поздно. Псих затмил его, высосал из него всю энергию, стал тяжёлым камнем, от которого не избавиться. На мгновение актёру стало страшно, когда он понял, что в его воспоминаниях нет ничего, кроме репетиций и этого злосчастного образа. Парень принялся тереть виски пробираясь сквозь бесконечные постановки во времена своей учёбы в театральном. Он вспомнил, как на первом задании – изобразить жителя подводного мира – он решил выделиться и показать водоросль, а в итоге руководитель всё занятие не отходил от него, говоря ему то быть пластичнее и плавней, то потянуться в другую сторону из-за «сменившегося течения». Потом ещё и кучу замечаний сделал. Вспомнил Наташку, как они вечно перешучивались, а в перерывах бежали наперегонки за лимонадом. После Авдеев вспомнил, как без передышки бегал по пробам, хватался за любую роль: задиристый парнишка с гитарой, неуклюжий и добрый разносчик газет, недовольный клиент в очереди – он охотно примерял любую маску. Вспомнил свою влюблённость в Татьяну Лисецкую. Она больше пятнадцати лет выступала в большом городском театре в классических постановках, имела множество наград и признание видных театральных критиков. Кажется, впервые он увидел её в «Гранатовом браслете» и после забыть не смог. Тратил последние деньги, чтобы купить билет на спектакль, где играла она. Лисецкая легко перевоплощалась из легкомысленной помещицы в несчастную мать, из весёлой и общительной хозяйки салона в сварливую жену пекаря. Голос у неё был звучный, пронзительный. Но ещё больше юношу восхищал взгляд её тёмных глаз. Выражал ли он печаль, радость или недовольство, он всегда устремлялся в душу. И каково же было удивление Авдеева, когда он встретил Лисецкую в их малом комедийном и узнал, что её выбрали на роль жены психотерапевта. Слов у неё было немного, к постановке актриса относилась прохладно, не скрывая, что ей нужны деньги, а за эту роль платили прилично. Однако на сцене она выкладывалась на полную и в глазах актёра смотрелась великолепно. Однажды Авдеев смог раздобыть адрес Лисецкой и принёс к порогу её квартиры большой букет белых лилий. На следующий день при встрече на репетиции Татьяна подошла к нему и со снисходительной улыбкой потрепала по голове, попросив больше не делать подобных глупостей. А ещё сказала, что у неё страшная аллергия на лилии. После этого цветов Авдеев женщине не носил, но разговаривал с ней много. Актёр понимал, что, скорее всего, за свою жизнь Лисецкая повидала много таких самоуверенных мальчишек с огнём в груди, как он, но всё-таки стремился заслужить её доверие. И ему это удалось. Несколько раз Татьяна приглашала его к себе. Жила она одна в просторной трёхкомнатной квартире, которую раз в неделю приходила убирать домработница. На кухне женщина всем заправляла сама: сама готовила, сама варила кофе, причём каждый раз сорт был разным. Актриса часто жаловалась на низкое давление и говорила, что если перестанет ежедневно пить кофе, то упадёт от слабости. Авдееву нравились вечера, проведённые в компании Лисецкой. На кухне за чашкой кофе она менялась: пропадали холодность и высокопарность, оставались задушевность и усталость от жизни. Она с теплом вспоминала свою молодость, а потом с грустью говорила, что кроме театра сейчас у неё больше никого нет, да никто теперь и не нужен. Она внимательно выслушивала истории, которые с запалом рассказывал ей актёр, и постоянно повторяла: «Смотри, как бы тебе с твоим огнём не сгореть». И хотя любовь Авдеева безнадёжно разбилась, ему приятно было иметь такого наставника. Татьяна скончалась через три года после премьеры «БЕСИТ!» от сердечной недостаточности, на её роль взяли другую актрису. А он всё медленно горел. – Авдеев, – голос за спиной вырвал актёра из воспоминаний. Парень обернулся. На пороге гримёрной стоял Фёдор Нечитайло. За шесть лет он успел немного располнеть, отрастить свои густые чёрные волосы до плеч и обзавестись бородкой. Словом, растерять всё от того юнца, который волновался перед своей первой крупной постановкой и с замиранием сердца принимал похвалы зрителей. – Выход через полчаса. Ты готов? Актёр кивнул. – Хорошо. Я по такому делу: завтра в четыре к тебе должен прийти журналист из «Культурного истока», редакция прислала вопросы, на которые завтра нужно будет отвечать. Ознакомься. Нечитайло положил листок на стол и быстро удалился, забыв закрыть дверь. Парень равнодушно взял бумагу и уже думал пробежаться по вопросам, переходящим от издания к изданию, как вдруг его глаза остановились на одном из них: «Два года назад в постановке «Кукушка» Евгения Орлова в молодёжном театре вы играли Валерку – героя с тяжёлой судьбой. Зрители, привыкшие видеть вас в комическом амплуа, были тогда поражены, а критики отметили, что вы будто сжились с персонажем. Хотелось ли бы вам вернуться к драматическим ролям? Не устали ли вы от Психа из комедии «БЕСИТ!»? У Авдеева словно щёлкнуло внутри. Он горько и громко рассмеялся, схватился за голову, да так и замер. И почему этого журналиста нет перед ним сейчас? Он бы взял этого прекрасного человека, обнял бы его крепко-крепко, повёл в какое-нибудь кафе, оплатил кофе и говорил бы с ним весь вечер. Душу бы излил! Потому что, да, он устал от Психа. Он устал от его крика, топанья. Устал от его вездесущей тени. Устал от преследующего смеха. Устал. Устал! Устал! Устал! – Ты в порядке? – вывел Авдеева из оцепенения глубокий мужской голос. Это был Виктор Павлов, исполняющий роль психотерапевта. – Ладно, не отвечай. И так вижу, что нет. Мужчина сел на соседний стул и достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Он предложил сигарету Авдееву, однако тот только поморщился. Удивительно, но несмотря на своё выгорание парень так и не заимел вредных привычек. Павлов закурил. Виктор был человек загадочный. Про себя он почти никогда не рассказывал, и никто точно не знал, как и откуда он взялся в театре, а потому про него ходило много слухов и сплетен. Поговаривали, что у него и вовсе нет актёрского образования, а в девяностые он торговал антиквариатом и разбазаривал то искусство, в которое потом же и пришёл. Однако труппа его любила. Павлов при разборках всегда исполнял роль миротворца, мог успокоить особо вспыльчивых актёров, умаслить режиссёра, пронести алкоголь за кулисы. Каждому протягивал руку помощи. – Там в соседнем крыле Юра снова с Фёдором скандалит, – лениво протянул Павлов, глядя на тлеющую сигарету. – Я в это дело вмешиваться не стал, сам понимаешь, бесполезно. Решил вот сюда пойти,– тут мужчина усмехнулся и сказал самому себе. – За двадцать минут до начала сцепились. И как Фёдор Хованского ещё не выгнал? – Такого не выгонишь, – вздохнул Авдеев и отложил в сторону листок с вопросами, который всё это время находился у него в руке. Павлов с сочувствием посмотрел на измученного актёра. Не заметить его подавленное состояние было невозможно. Но мужчина здесь оказывался беспомощен. Иногда он разговаривал с Авдеевым после спектаклей, подкидывал ему пробы на роли, дабы тот хотя бы на время освободился от оков образа Психа. Однако этого не хватало, чтобы вытащить человека. – Драпать тебе отсюда надо, – отчеканил вдруг Виктор, стряхнув пепел в пустой стакан. – А то скоро Фёдор тебя совсем скрутит, сожмёт пальцы на горле и, – мужчина издал противный скрипящий звук. – Всё. – Не выйдет. Сил уже никаких нет, – каждое слово Авдеева было как тяжёлый камень. – Я вот понимаю, что опротивело, а уйти не могу. Не хочется. Смотрю на другие роли, пытаюсь вжиться, а всё выходит как-то плоско. Отвратительно. Павлов лишь покачал головой, и в гримёрной воцарилась гробовая тишина. Они сейчас и правда были как доктор с пациентом, только вот Авдеев – пациент безнадёжный, а доктор сидел здесь для того, чтобы скрасить оставшееся время существования больного. А сколько ему осталось до конца? – Десять минут, – прервал молчание Виктор, докурив и посмотрев на часы. – Ну, ни пуха ни пера, – Павлов похлопал Авдеева по плечу и вышел, прикрыв за собой дверь. Парень дождался, когда звук шагов за дверью стих и пробормотал: – К чёрту. Всё к чёрту. А через полчаса Авдеев упал без чувств на сцене, прямо на пике своего крика, подняв к следующему дню в прессе волну из заголовков о том, что молодой актёр скончался. Сгорел.