Зверь

Эдвард Хайд был ослепительным огнем, внезапно ворвавшимся в жизнь, и наполнившим ее. Генри жил, нет, скорее существовал, имея пустую цель, и только – теперь он это понимал. Хайд же пробудил в нем что-то помимо почти полностью наигранной нежности к Эмме и дружеской симпатии к Джону. Он пробудил ярость. Не ту, что сжигала самого Эдварда. Его ярость была неутомимой и темной, жаждущей крови, то была обида на весь мир, переродившаяся в таком виде. Она делала Хайда тем, кем он был – зверем. Ярость Джекилла была холодной, направленной в первую очередь, конечно, на убийцу, и потом – на себя. С первого дня Генри поклялся, что найдет способ усмирить монстра. Он запрятал эту мысль глубоко в свою душу, чтобы Хайд не прочел ее. Поначалу смерть казалась единственным выходом, ведь не действовали ни увещевания, ни угрозы. Хайд был неудержим, он не успокоится, чувствовал Генри, пока не получит своего – Лондон, залитый кровью. Пока Эдвард бродил по ночному городу, разыскивая новых жертв и расправляясь с ними, Джекилл закрывался, не в силах контролировать собственное тело, в подсознании, как он предполагал. Он создал нечто вроде комнаты, куда не долетали звуки или образы. Он сидел там, обхватив себя руками, и дрожа от ужаса и бессилия. Там к нему пришла последняя надежда. Если не получится – Генри Джекилл был готов принять смертельную дозу яда или пустить пулю в голову. Тем же днем, в лаборатории он встал перед зеркалом, глядя в глаза ухмыляющемуся Хайду. И перестал бояться. Один приказ – и Хайд пораженно отступил, глядя из зеркала поверх очков. Без крови Эдвард начинал бунтовать, и, время от времени выпускать его приходилось. Но Генри позволял убивать лишь других убийц и воров. Больше он не закрывался в подсознании, а непрерывно следил за Хайдом. И по первому слову возвращал себе контроль. Мистер Хайд был настоящим диким зверем, жадным до расправ, неудержимым. Но доктор Джекилл сумел укротить хищника.