Тук-тук

Тук-тук. Пальцы неспешно барабанят по дереву. Тук-тук-тук. Рудольф не смотрит на свои руки, не смотрит на Тони, ни на что не смотрит, лежа с закрытыми глазами в шкафу и пытаясь сосредоточиться. Он должен был уже давно спать, перестав мешать другу своим ворочаньем, но… Тук-тук. Тук-тук-тук.       Рудольф снова переворачивается и натыкается на угол шкафа. В другой раз он просто не заметил бы этих легких неудобств, потому что спать в комнате Тони и просыпаться рядом с другом было приятнее, чем выслушивать занудства от родственников. Ему нравилась эта комната. Ему нравился этот проклятый шкаф. Так какого черта он все еще не спит?       Ах да, он все еще стучит по дереву, не в силах заставить руки слушаться себя. Ему будет чертовски стыдно, когда Тони заметит это.       Он не выдержит еще одного «это было не круто». Точнее, Рудольф не выдержит еще одного чего-нибудь — кажется, движение, и он просто вынесет дверцу шкафа, которую Тони так заботливо запер, чтобы не мешать Руди спать. Поэтому Рудольф лежал, ворочался и старался тоже быть заботливым. И вежливым — уж это его мать за долгие столетия смогла донести до его ума.       И вежливым в данной ситуации будет не отвлекать друга своим нытьем. Да и что он мог сказать? «Хэй, Тони, ты не мог бы угомонить свое сердце?!»       Рудольф закрывает глаза и делает глубокий, полный терпения, вдох. Выдох. Ему надо было продержаться еще немного, пока… пока что? Пока его глупые уши не перестанут прислушиваться к стуку? О, он пытался. В первый раз ему это удавалось легко — всего одно маленькое смертное сердце — легкий шум было легко игнорировать. Во-второй раз Рудольф поймал себя на том, что заснул, считая удары чужого сердца.       А потом… потом все это стало просто невыносимым. В какой-то момент Рудольф понял, что запросто может отличить одно сердцебиение от другого, особенно, если это было сердцебиение Томпсона. Он не знал, почему это вообще происходило. Казалось, все нормально, они целый день летают, болтают и занимаются другими крутыми вещами, а потом Рудольф ложится в шкаф и мир становится невыносимо тихим и громким одновременно. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Двести восемьдесят пять, двести восемьдесят шесть… Да, он определенно рехнется рано или поздно. И как это остановить Рудольф не имел ни малейшего понятия.       Ночевать с семьей он уже не мог. Рудольф не имел ни малейшего понятия, почему тихое сопение сестры стало так раздражать его, а спать в одиночестве… о, после десятой попытки ему пришлось отказаться от этой славной идеи.       В одну бессонную ночь ему даже пришло в голову обратить Тони, чтобы его сердце стало таким, же как и остальных вампиров. Таким же незаметным. Рудольф все еще прибывал в ужасе от этой мысли и самое страшное заключалось в том, что он отказался от нее отчасти не просто из здравого смысла и «это же твой друг, кретин, о чем ты думаешь», а потому что… он не был уверен, что после обращения сердце Тони перестанет его беспокоить.       Так что сегодня Рудольф в очередной раз прилетел в комнату Тони, чтобы снова провести полночи без сна, а наутро быть дико взбешенным и пытаться выдавить из себя оправдания. «Я в порядке, Томпсон». Да уж, лгать он за эти дни научился просто превосходно. Еще немного и отмазка не прокатит — пока что стук костяшек пальцев о дерево можно было спутать с шумом дождя за окном, а потом? Потом сердобольный Тони подойдет, откроет дверцу, тихо спросит, что с ним и… и…       Рудольф жмурится, трясет головой, выкидывая из головы тысячи возможных «и», о который и страшно, и неловко думать. Он зарекся даже предполагать, что может случится, когда эта ненормальность раскроется, когда однажды Тони удивленно не заметил, что у Руди теплая рука. Может, Рудольф и сам не понял, почему это произошло, но, гробы и усыпальницы, у него были предположения. Хорошо быть вампиром — не умеешь краснеть.       В тот раз Рудольфу что-то приснилось. Точнее, он прекрасно знал, что именно, поскольку изучал биологию и анатомию и… те картинки в журнале, которые как-то подсмотрел у одного мальчишки. Это было очень давно, но по какой-то причине они все еще не стерлись из его памяти. И все же, Рудольф отказывался развивать эту мысль, ведь если ему приснился такой сон (проклятое тело подростка), в то время, как он считал удары сердца друга, думал о нем, то…       Вампир переворачивается на живот и начинает биться головой о подушку. Дерево было бы лучше. Или железо. Или осиновый кол в сердце — будет хоть малая вероятность, что он выспится и перестанет думать о всяких глупостях.       А это были простые ничего не значащие глупости, как бы многозначительно не смотрел на него временами старший брат, видя его еще больше углубившиеся синяки. Грегори всегда был слишком глазастым, хорошо хоть Тони не обладал этим талантом, иначе бы его жалкие попытки спрятать это нервное расстройство провалились бы еще на первый день.       Вампир, который боится дня — норма. Вампир, который боится спать днем? Ух, лучше он никогда не признается в этом родителям. По-крайней мере в следующую сотню лет.       Он не просто вампир, он Сэквилбэк, что означает, во-первых, что его действия отражаются на уважении ко всему клану, а во-вторых, что внимательность Грегори была не только его особенностью. Начни он проводить с Тони еще больше времени — это заметят, перестань он это делать — это тоже заметят. Ух, хорошо Томпсону — сидит, делает уроки и даже не подозревает, как мучается его лучший друг. Тук…. тук. Рука замирает на мгновение и опускается. В голове Рудольфа созревает дикая, совершенно ненормальная мысль. А что если…       Он старается приподнять дверцу аккуратно, почти бесшумно, даже помня, что в этот раз Тони занимается в наушниках — какое-то дурацкое эссе по классической музыке, которое друг намеривался написать сам без помощи «ходячей энциклопедии Руди». К счастью или несчастью для идеи Рудольфа, подросток в самом деле не услышал ничего, продолжая стучать ногой в такт музыке. Однако, даже это заглушал размеренный ритм его смертного сердца. «Ох, Сэквилбэк, тебе стоит определенно остановится», — шепчут ему остатки здравого смысла, пока вампир медленно подлетает к стулу Тони. Слишком медленно — через каждые пару сантиметров его тело словно пронзает судорога, прося вернуться обратно в шкаф и без опаски стучать по дереву в свое удовольствие до конца дня, пока сон не сморит его хотя бы на пару часов. Но Рудольф уже ничего не соображает — сказываются те бессонные дни и, будь все неладно, этот стук стал еще громче.       До стола остается едва ли полметра, и Рудольф замирает. Из наушников доносится явно не классика, а что-то более грубое, тяжелое, с басом и скрипом металла — он не может определить, что именно из-за нарастающего шума в ушах, но замечает, насколько это на вяжется с образом тихого дружелюбного наивного Тони, к которому все привыкли. Даже Рудольф.       Запах тоже неправильный — Тони пахнет как гроза, как трескучий на языке озон и распустившаяся сирень, возможно, он выходил прогуляться и случайно попал под дождь. Да, точно — светлые волосы Тони до сих пор мокрые, непривычно тяжелые от влаги и, к безмерному удивлению Рудольфа, слегка вьются. Теперь хотя бы становится понятно, почему друг иногда по часу пропадает с утра, а возвращается в комнату уже покрасневший и мокрый. Постыдные мысли вампира раньше шептали, что шум фена был прикрытием для… других вещей, но, возможно, он действительно сушит после душа волосы и ничего более.       Ха, как бы ему хотелось взять и поверить в это. Довольно сложно принять столь простой ответ, прекрасно помня, в какого идиота превращается Тони, каждый раз видя его сестру. Хотя надо отдать ей должное — после того, как она однажды пошушукалась о чем-то с Грегори, Анна перестала кидаться на всех подряд своими чарами.       Блондин вздрагивает, поводит плечами, принимая касание холодной кожи за порыв ветра и привстает на стуле, чтобы прикрыть окно. Рудольф не успевает отшатнуться, от неожиданности почти налетая на Тони и… Рудольф прикрывает глаза и рвано выдыхает.       О, боги.       Вампир дышит прямо в обнаженный затылок, его остановившийся взгляд утыкается в спину, на лопатку и мышцы, которые перекатываются под бледной кожей, пока Тони тянется к мокрой ручке ставен, которая выскальзывает у него из-под пальцев.       Два совершенно бесполезных наблюдения Рудольф вдруг находит необычно интересными и тревожными: он раньше никогда не думал об этом, но… Тони проводит с ним так много времени, что кроме школьных будней почти не бывает на солнце. Еще немного, и он станет таким же бледным, как и вампиры и… это, вроде как, нехорошо, ведь Томпсон — человек. А еще… что ж, Тони не умеет летать и в целом имеет безобидный вид, но он не слабый. Человек, который карабкается и удерживается на любых поверхностях и имеет такие мышцы не может быть слабым. Рудольф думает об этом, о паре подушечных боев, на которые уломал его друг и делает вывод, что если бы не умение летать, то Тони ничего не составит труда удержать его одной рукой.       Горло неожиданно перехватывает и по телу проносится волна дрожи. Так, спокойно, это просто… Рудольф снова выдыхает и отворачивается. Прилив адреналина немного отрезвляет, и вампир понимает, что все это зашло слишком далеко. Ему следует прямо сейчас вернуться и забыть о том, что… Тони садится обратно, и ухо Рудольфа оказывается точь в точь напротив левой ключицы.       Там, где сердце. Где сердце, которое громко, быстро, надрывисто стучит, словно проигрыш песни, которая играет в наушниках Тони.       ….Великие божества всех народов, еще немного и он упадет в обморок.       К сожалению, он не падает в обморок — Рудольф даже не дергается, не в силах перестать слушать стук, который сводил его с ума неделями. Ему не хорошо и не плохо — ему фантастически хорошо и смертельно плохо одновременно. «Verweile doch…» — одними губами бормочет Рудольф, не в силах справится с потрясением. Запах, стук сердца и тепло кожи пьянят его. Его ресницы трепещут, а дышать становится труднее. Рудольф понимает, что не в силах поддерживать полет и опускается на пол, еще ближе, еще сильнее касаясь кожи и вслушиваясь, чувствуя. Тук-тук-тук. Ближе, ближе, ближе!       Пальцы цепляются за футболку, кажется, еще чуть-чуть и хрупкие человеческие ребра сломаются от безумных объятий. Да уж, безумных… Идея была дикой, но не настолько: растормошить Тони, сделать за него дурацкое задание, заставить его согласится на внеплановую прогулку, а потом убежать в комнату и хорошенько отоспаться. Теперь же Рудольфус не помнит всех этих идей и не отдает себе отчета хоть в каком-нибудь своем действии. Да и как можно думать, когда стук сердца становится столь быстрым, что он чувствует, как оно бьется о ребра?       У Рудольфа не теплые руки — они горячие, и он уже не так уверен в том, что вампиры не умеют краснеть. Наверное, это имеет в виду Тони, когда говорит, что ему, черт побери, жарко. А жарко становилось Томпсону довольно часто, и всегда по разным причинам — Рудольф уже задолбался разбирать, как отличить солнечный удар от простуды. Тем не менее, он продолжает пытаться, потому что… потому что Тони — его лучший друг. Лучший друг, от прикосновения к груди которого он растекается в лужу из желания и возбуждения. За прошедшие дни Рудольф научился неплохо лгать, но эта ложь была уж слишком откровенной.       Такой же откровенной как и ритмичные пошлые звуки, которые издает вампир, захлебываясь собственной слюной. Тысячи мысли, — тысячи бесполезных мыслей от паники до страха того, что никто за эти столетия не предупреждал его, что такое может происходить, — и в то же время ни одной. Звонкая пустота из образов, где смешивается реальность и воображение.       Пустота, в которой покрасневшие бледные руки накрывают его пальцы, сжимая, отводя запястье резко, властно, почти до боли, руки, которые хватают его за ворот рубашки, заставляя поднять взгляд и утонуть в других глазах. Пустота, где горячие губы опаляют еще более раскаленное дыхание, как лава затекая в его суть, и он уже не может различить, где чье сердцебиение.       Рудольф поддается вперед и… стукается головой о что-то твердое. Вампир с трудом разлепляет глаза, пытаясь осознать, что происходит. Только что он… что?       Бесполезно, он ничего не помнит.       Впрочем, неважно, потому что в этот раз вампиру даже не надо предполагать, что произошло. У Рудольфа теплые руки и ему определенно нужная ванная и фен, и вовсе не для того, чтобы высушить волосы.       Он прикрывает глаза рукой и отчаянно желает, чтобы можно было выскользнуть и спрятаться в ночи прежде, чем Тони увидит, как круто он может опозорится…       Дверца с лязгом поддается… и падает обратно. Рудольф кусает губы, пристыженный и раздраженный. Ну, конечно, заботливый Томпсон закрыл шкаф, и почему он вообще был так уверен, что тот открыт?       Шум воды стихает, и Рудольф осознает еще одну неправильную вещь. Тихо. Настолько спокойно и умиротворяюще тихо, словно не было тех бессонных дней и раздражающего стука. «…И я выспался», — осознает Рудольф и недоуменно моргает, растерявшись настолько, что не сразу осознает, что шкаф открыт и на него, нахмурившись, так же смотрит Тони. …Тони, который стоит в двух шагах, не заставляя его голову взрываться и желать провалиться сквозь пол. Хотя насчет последнего не совсем честно — Рудольф успевает прикрыться подушкой, но это не означает, что Томпсон совсем ничего не замечает. Сложно игнорировать нервно улыбающегося вампира, который сжимается в углу шкафа и не определенно не собирается оттуда улетать. — Ты в порядке? — Тони наклоняется и прикладывает руку к его лбу, как будто бы это вообще имеет какой-то смысл. Но Рудольф проглатывает едкое замечание, потому что лицо Тони все еще пугающе серьезное и напряженное, словно это и не… Тук-тук. …определенно Тони. Рудольф бормочет вялое «Отвали, Томпсон» и спешно скрывается в ванной. О чем он вообще только что думал? Считал, что шкаф должен был быть открыт, а в плейлисте, который слушал днем Тони, и на который невзначай посмотрел Рудольф, пролетая мимо, должна была быть вовсе не классическая музыка. «Превосходно, Сэквилбэк, — источая яд, шепчет его внутренний голос, — уже путаешь сон и реальность. Что дальше? Начнешь страдать склерозом?» Тихое покашливание по ту сторону двери заставляет его подскочить. Тук-тук-тук. — Эм, Руди… — Что? — Подушка. Вампир не сразу понимает, в чем дело, но когда замечает, теряется окончательно. Он уже тянется в дверной ручке, чтобы передать предмет, когда ему наконец хватает соображения посмотреть на подушку повнимательнее. …О, так справочники по анатомии смертных не врали. Рудольф с каким-то трепетом смотрит в зеркало, забыв, что вампиры в них не отражаются, и чувствует что-то вроде разочарования: да, вампиры не краснеют — всем известный факт, но так же теперь и является фактом, что, кхм, даже спустя сотни лет пубертатный период остается пубертатным периодом. И почему он остался подростком?       Рудольф снова слишком уходит в свои мысли и снова попадается. Дверь, в отличии от шкафа, была не заперта. И с порога на него озабоченно смотрит Тони.       Рудольфу неловко настолько, насколько вообще может быть неловко вампиру. Он жмется, отводит взгляд и всячески пытается подобрать правильные слова. Проклятье, ему уже не пятьдесят лет, а мать позаботилась о его образовании — и куда теперь делся весь этот хваленый вампирский словарный запас? — Эм… ну… это, понимаешь… я вроде как не совсем проснулся, поэтому, эм… — Ты точно в порядке? — переспрашивает Тони, словно издеваясь, и спешно продолжает, объясняя: — Ты столько времени не мог выспаться, а сейчас сам не свой. — Гхм?! — вампир давится словами и едва не спотыкается о воздух. — Синяки, их тяжело скрыть даже при твоей коже, — усмехается блондин и вдруг оказывается совсем близко, и в следующую секунду Рудольф замирает, застывая в неполных объятиях. Тук-тук. Тук-тук-тук. Может, он и выше, может он и наглее, но сейчас он сомневается и в том, и в другом. Тони выхватывается спрятанную за его спиной подушку и отходит, словно ничего и не произошло. В общем, ничего и правда не произошло, но почему тогда Рудольф чувствует себя так, словно с утра не было никакой стены дождя, спасающей его от солнца, а…. Минуточку. Рудольф не верит. Рудольф ошарашенно качает головой, во все глаза смотря на стоящего перед ним парня. Язык не слушается его, но он заставляет себя произнести: — Так ты с утра… — Хм? — поворачивается к нему Тони, к удаче, не глядя бросивший подушку обратно на кровать (откуда вампир поклялся ее забрать как можно скорее, иначе сгорит от стыда). Рудольф прочищает горло, чувствуя себя как никогда глупо. — Что ты, говоришь, утром делал? Что-то с музыкой? — Да, — смеется Тони и так по-дружески ударяет его в плечо. — Странный вопрос, ты же сам напрашивался помочь. Хотя потом бы мне твоя помощь не помешала. — Ты о чем? — Учительница задала прочитать произведение из которого взята одна известная цитата. А я еще не настолько хорош в немецком, не поможешь?       Тони пожимает плечами, привычно, как и надо, и Рудольф почти расслабляется, начиная верить, что снова воображение играет с ним злую шутку. Тем более назойливое сердцебиение все еще здесь, стучит на подкорках сознания. Рудольф быстро умывается и переодевается и идет к столу, на котором, по словам Тони, тот оставил ту самую цитату. Вампир читает ее и чувствует, как подламываются ноги. …Этого просто не могло быть. «… du bist so schön. P.S. Фен всегда лежит на полке в шкафу слева». Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Для столь красивой безлунной ночи его сердце бьется уж слишком быстро. ​