Безнадёжен

      Наверное, я просто заебался.       Просто заебался жить в этом сером мире, краски которого поблёкли для меня ещё несколько лет назад. Просто заебался каждый день открывать глаза и не чувствовать ничего – ни бодрости, ни усталости, ни радости, ни грусти – как и в предыдущий день, и два дня назад, неделю, месяц… год? Я заебался мотаться по врачам и психологам, вечно пытающимся выяснить причину моей бесчувственности. Заебался через силу улыбаться родным и близким, мол, ничего страшного не произошло, я ведь почти не изменился и всё также их люблю. Заебался постоянно слышать, что скоро меня вылечат и это пройдёт.       Не пройдёт. Потому что я безнадёжен. У меня в душе ничего не осталось из того, что можно было бы хоть как-то растормошить и привести в чувства. И он прекрасно доказал мне это. Ведь он пытался, верно? Очень много раз пытался, и я искренне старался ему ответить. Вот только у нас ничего не вышло, и слышать меня он не хотел. Я безнадёжен. Я твердил это каждый грёбанный день. Я безнадёжен. А он так не хотел в это верить…       Стою на крыше многоэтажки и встречаю лицом холодные струи дождя. Вот уже несколько дней идёт нескончаемый ливень. В такую погодку гуляющих без дела не встретишь, особенно когда по новостям постоянно крутят какие-то жуткие сюжеты с риском затопления улиц. Помню, как он начал беспокоиться за свою машину, ведь если её затопит – придётся потратить уйму денег на ремонт. А мне было всё равно на ливень. Как обычно.       Капли воды стекают вниз по моему подбородку, просачиваются за шиворот безразмерного худи, заставляют одежду неприятно липнуть к телу, а кроссы жеманно чавкать от влаги. Холод – единственное, что я сейчас чувствую, и это чувство вызывает у меня даже некоторое удовлетворение. Редкий порывистый ветер вновь срывает с головы капюшон, и я не вижу смысла натягивать его заново. От стихии всё равно не спасёшься. Мне то уж точно не спастись.       Подхожу к самому краю и равнодушно гляжу вниз. Никогда высоты не боялся, а тут аж голова закружилась. Действительно высоко. Кромка крыши скользкая от стекающей с неё воды, а я и без того никогда не отличался особой ловкостью. Вот такие дураки, как я, обычно случайно срываются вниз, оставаясь на чёрном асфальте нелицеприятным красным месивом. Невольно представляю в таком месиве свои черты, и… на моём лице выползает бесформенная ухмылка. Не чувствую ни отвращения, ни страха. Мне больше не страшно умирать. Я ведь за этим сюда и пришёл.       Поднимаю глаза вверх и невольно заглядываюсь на свинцовые тучи. Думаю, если бы не погода, я бы сейчас закурил. Не брал в руки сигареты с тех самых пор, когда он вдруг сказал мне, что курение очень вредно для здоровья. Это я, конечно, и без его наставлений всегда знал, но в тот день… в тот самый день, я отложил пачку навсегда, только ради того, чтобы ещё раз увидеть его счастливую полуулыбку. Не трудно бросить вредную привычку, если ты всё равно больше не чувствуешь в ней никакой потребности, а вот ему тогда было очень приятно. Но сегодня особенный день, наверное, так что я бы всё равно закурил. Можно ли считать свой последний день особенным? Не знаю, мне как-то плевать.       Новый порыв ветра почти что сбивает с ног моё худощавое тело, и я вновь ухмыляюсь. Воу, этот мир так сильно хочет избавиться от меня. В прошлом меня всегда преследовало подобное чувство, до того, как я разучился чувствовать. На самом деле, не такой уж я бесчувственный урод. Я чувствую холод. Боль, кстати, я тоже чувствую, но он запретил мне причинять её себе. И я прекратил, потому что его мнение стало самым важным в моей жизни. Он ведь любил меня и всегда поддерживал. Больше, чем кто-либо за последний год. Этот год даже мог бы быть самым счастливым в нашей жизни, если бы не моя «болезнь».       Я старался, правда. Больше всего мне хотелось доказать ему, что всё было не зря. Но я так и не смог ответить на его чувства как следует. Просто не смог, хотя где-то в глубине души я что-то чувствовал, я точно знаю это. В прочем, единственное, что у меня действительно хорошо получалось – слушаться его во всём и не создавать лишних препятствий на пути своего восстановления. Вот только восстановления никакого, похоже, и не было. А надежды с каждым днём оставалось всё меньше. Я бы тоже на его месте в один прекрасный вечер не выдержал, так что это нормально. Потому что я… безнадёжен.       Последний раз вдыхаю полной грудью, несмотря на противный ливень. Ну, раз покурить всё равно не удалось, то и задерживаться здесь больше нечего. Какой смысл долго прощаться с жизнью, если всё равно ничего не чувствуешь по этому поводу? Засовываю руки в карманы и собираюсь шагнуть вперёд. До ушей отчётливо долетает знакомая мелодия рингтона, и я как-то не особо задумываясь по привычке поднимаю трубку, даже не посмотрев на номер. Чёрт побери, такая дождина идёт, а телефон не промок, жив и работает ещё, собака. Водонепроницаемый корпус – вещь. – Алло? – Я знаю, что это ты стоишь на крыше, и, что бы ты сейчас ни собирался делать, мне это не нравится.       Опускаю глаза вниз, стараясь перебороть головокружение от высоты. На фоне тёмного асфальта, тусклых машин и серых бетонных зданий легко различаю далёкую фигуру родного брата. Всегда такой крупный и долговязый, отсюда он выглядит едва ли больше воробушка. Россия собственной персоной, мать его. Конечно, его лица я не вижу, но с уверенностью на 99% могу сказать, что сейчас братец напряжённо заламывает брови и презрительно щурится. – Если ещё хоть на шаг сдвинешься с места, попытаешься позвать кого-то на помощь или попробуешь как-то по-другому остановить меня – я прыгну, – мой голос даже не дрогнул. – А теперь говори, что тебе нужно.       Вопреки моим ожиданиям, Россия послушно замер на месте. Он знал, что я не блефую, потому что я разучился это делать уже очень давно. А ещё он знал, что я ничего не чувствую. Ни страха, ни жажды жизни, ни угрызений совести, ни сомнений. Ничего. – Значит, всё же решил сделать это… захотелось покончить с собой, да? – голос брата прозвучал глухо, а в купе с шумом дождя было сложно разбирать его слова. – Нет, – честно ответил я, задумчиво склонив голову набок. – Просто окончательно потерял всякий смысл пытаться жить дальше.       На другом конце послышался тяжёлый вздох. – Ну, о нас ты, конечно же, не подумал. Если честно, я уже заебался напоминать про себя, про Беларусь и про остальных членов семьи, которые любят тебя. Про отца, который бы точно не одобрил такую глупость. Понимаю, мы все уже давно не авторитет. А о Канаде-то ты думал, а? Каково ему придётся, если тебя вдруг не станет?       Голос России звучал как-то подозрительно спокойно, что шло вразрез с его обычно неуравновешенным темпераментом. Но меня не очень волновало настроение брата, а вот упоминание о Канаде вызвало горький смешок. – А ты разве не в курсе, что два дня назад мы расстались по его инициативе? – мой голос, наконец, приобрёл хоть какую-то эмоциональную окраску. – Прекрасно осведомлён. Так это из-за Канады? – Нет. Это из-за того, что мне уже надоело наблюдать за вашими бессмысленными попытками помочь мне… вернуть чувства и тягу к жизни. Я безнадёжен, ладно? Но пока я жив, так называемая «надежда» вас не покинет.       Если честно, я думаю, что это даже хорошо. Хорошо, что прямо сейчас я могу поговорить хоть с кем-то в последний раз. Россия. Я ненавидел его когда-то, но мы всегда оставались братьями. Разлады между нами – дело привычное, но ведь именно он в эти последние минуты жизни рядом со мной. Брат вряд ли поймёт меня, и уж точно никогда не простит за содеянное. Жаль, что мне… безразлично. – Я знаю, что вы желаете мне лучшего. Что ты желаешь мне лучшего, что он… всё ещё не ненавидит меня, хотя мог бы. У нас просто не получилось спасти меня, неудачи случаются. И Канада… самое лучшее, что могло случиться со мной. – Хочешь отблагодарить его своей смертью? – Хочу, чтобы он с чистой совестью двигался дальше. На больном бесчувственном ублюдке не должна заканчиваться его жизнь, согласись. А пока я жив, Канада не сможет отпустить меня до конца. Я слишком хорошо его знаю. К тому же, мне и самому больше незачем жить. Только близких продолжать терзать, а ещё тратить часть бюджета на бесконечных врачей и видеть в ваших глазах только… боль, словно я какой-нибудь немощный инвалид. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь понять меня. У меня нет отчётливого желания умирать, Россия, но и жить так я тоже не хочу. Смерть – просто вынужденная мера. Просто единственный верный способ… не жить.       Наверное, моя бессвязная исповедь звучала несколько глупо со стороны, но я знаю, что Россия всё равно меня слушает. Я вдруг почувствовал, что меня начинает знобить от холода. Хах, да уж, не планировал я так долго торчать на высотке в одном тонком худи. Россия, кстати, тоже был легко одет. Не планировал долго находиться на улице? Чёрт, как он вообще меня нашёл, и почему он один? Или… – Ты здесь один? – Да, – послышался незамедлительный ответ России, но его голос как-то странно дрогнул, и мне это очень не понравилось. Не знаю как, но я отчётливо понял, что мне лгут. – Ты врёшь… – недобро зашипел я, угрожающе наклоняясь вперёд. Неверное дуновение ветра, малейшая потеря координации – и я не жилец. – Не вру, – поспешил заверить меня братец, – Украина, послушай…       За моей спиной слышится чей-то приближающийся топот. Блядский Россия всё это время просто заговаривал меня, чтобы отвлечь! Хитро, блять. Как же я его ненавижу.       Выпускаю телефон из рук и окончательно теряю равновесие.       Крепкие руки с силой выдёргивают меня наверх, и я больше не сопротивляюсь судьбе. По инерции мы снова падаем, но уже в обратную сторону, на крышу. Я приземляюсь на спину, прямо в объятия Канады, и просто бессильно смотрю вверх на свинцовые тучи.       Всё также идёт холодный ливень, и капли воды стекают вниз по моему подбородку, просачиваются за шиворот безразмерного худи, заставляют одежду неприятно липнуть к телу, а кроссы жеманно чавкать от влаги. И я всё ещё чувствую холод, но теперь к нему примешивается сбивчивое тепло чужого тела. Канада дрожит. Нет. Он содрогается в беззвучных рыданиях. – Мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне так жаль… – словно заевшая пластинка, «кленовая» страна, похоже, не мог подобрать других слов первое время. – Мне так жаль, Господи, пожалуйста, прости меня. Прости, я не знаю, о чём я вообще думал тогда. Мне жаль, мне так жаль, Господи…       Канада продолжал сбивчиво шептать, прижимая меня к себе, а я не знал, что ему ответить. Я просто смотрел вверх и слушал его. А ливень всё шёл себе, не замечая под своим громадным массивом двух стран, что лежали на крыше многоэтажного здания. Канада шептал мне о том, что всё будет хорошо. Что мы начнём всё заново, что мы продолжим бороться за меня и что он больше никогда-никогда меня не оставит. И я молча ему верил, потому что он прав, и меня ещё можно спасти.

Иначе почему прямо сейчас из моих глаз текут слёзы?