Записка на прощание

       Клаус никогда не признается себе в этом. Не потому, что не хочет, а потому что боится. Боится, что его не поймут сослуживцы (конечно, не поймут!). Боится, что потеряет свой статус и положение («К чёрту статус!» — стучит в висках). Боится, что она не поймёт.        Он засыпает и просыпается с её именем на губах (таким неправильным, таким… русским) Втайне ото всех, а в первую очередь, от неё, он начинает учить русский язык — просто чтобы понять, о чём она говорит иногда себе под нос.        Клаус Ягер не готов потерять её. Когда он узнаёт, что она не вернулась в лагерь, он бросается на поиски беглецов с удвоенной силой — ведь она определённо с ними. Он не щадит ни себя, ни своих людей. Рыская голодным волком, нарезая круги в небе, он внимательно вглядывается к каждую деталь. Когда Ягер нападает на след, он готов прыгать на одной ноге, как в детстве, носится, как угорелый (благо салон самолёта не позволяет этого), в конце концов, скорчить рожу пилоту (что тоже категорически не желательно делать). Всё это он скрывает за улыбкой, довольной улыбкой сытого зверя. Он уже в предвкушении того, какой допрос он ей устроит. Плевать на танкистов, лишь бы она осталась с ним.        Ему страшно осознавать, что он не сможет жить без неё. Она сбежит, а он подохнет здесь, без неё, один. Он не знает, когда мимолётное увлечение обернулось для него зависимостью.       Теперь по вечерам он просиживает за немецко-русскими словарями, учит чужие слова любви, чтобы ей было приятно. Он считает своё произношение не самым правильным, но спрашивать у других переводчиков стыдно — его не поймут.        Она всегда приходит к нему во снах. Клаус часто представляет, как позовёт её однажды к себе и, закрыв дверь на ключ, скажет ей заветные " Я тебя люблю». Каждый раз она краснеет и смущенно спрашивает, откуда он знает русский язык. А потом их губы соединялись в нежном поцелуе. Клаусу Ягеру не на ком проявлять нежность, поэтому он выплескивает свои чувства в фантазиях, пускай нелепых, зато его личных, где он никому ничего не должен и не обязан и может быть самим собой.        В этих мечтах она засыпает у него на плече, а он обнимает её так сильно, будто она единственное, что удерживает его на этой земле (Хотя, так оно и есть…). Она называет это медвежьими объятиями и целует его в нос, а он лишь беззаботно смеётся, находя забавным сравнение его с русским косолапым символом.        Клаусу стыдно. Что о нём подумают другие? Думая о ней, он совершенно забывает, где находится. Пару раз приходилось даже сбегать с наименее важных собраний, ссылаясь на «важные, не терпящие отлагательств дела» и прикрывая планшетом возбуждение, готовое порвать штаны. В конце-концов, он просто её хочет…

***

       Николай угрюмо смотрит на поверженного соперника, придерживая танк на мосту ногой. Ягер быстро выводит на листке бумаги всего пару строк и отдаёт его Ивушкину.        — Ане… Bitte… Передай — хрипит немец и передаёт короткую записку в руки победителя. Тот хмуро кивает и прячет бумажку в карман куртки. Клаус знал, что она его не выберет, никогда… Он ненавидит любить русскую,… Но любит.        И вот, за те мгновения, пока Ягер летит с моста в реку, перед тем, как его раздавит его же «Пантера», он в последний раз представляет её пальцы на его шрамах и тихо произносит слова той записки: " Прости, Аня. Твой Клаус.»