Искусство войны

И Н Т Е Р Л Ю Д И Я С К А З К И

У Чанёля яркие воспоминания о детстве, хоть они и фрагментарны. Он не помнит, как он попал в десятку лучших учеников в своей параллели, и мама отвела его в парк, чтобы отпраздновать. Не помнит, как ему подарили домашнего хорька на седьмой день рождения. Или то Рождество, когда у его бабушки случился сердечный приступ, и её отвезли в Сеул на большом блестящем вертолёте, который приземлился на крышу больницы — эту историю отец Чанёля непременно рассказывает каждый Чхусок, к ужасу своей жены. Но Чанёль помнит вот что: ощущение мокрой травы, сминавшейся под его маленькими ножками, в парке. Вкус фруктового льда, который он ел, наигравшись с соседскими детьми, и холод от капелек пота на шее, когда он открывал холодильник, чтобы взять его. Маленькое лицо Юры, красневшее от ярости, всякий раз, когда она заставала Чанёля слонявшимся в её комнате. Запах кунжутного масла на кухне тёти Ким, столь сильный, что Чанёль практически забывал о нём через какое-то время, но чувствовал его ещё сильнее, когда приходил снова. Успокаивающий голос бабушки, когда она подпевала старым народным песням; ругала свою дочь за то, что она слишком строга со своими детьми; жаловалась на муравьёв, вторгнувшихся в её кладовую, и на её внуков за то, что они принесли грязь в гостиную; когда она говорила Чанёлю, что ненавидеть школу — это нормально, а Юре — что нормально её любить. Голос бабушки, когда она рассказывала истории. Самое яркое и часто всплывающее воспоминание Чанёля из детства — это момент, выхваченный из душного, влажного лета во время сезона дождей. Он помнит поход на рынок с бабушкой за руку, под навесом из густых серых туч. Ему четыре или пять, и на нём надеты шлёпки, голубой дождевик и жёлтая панама. Дорога по сторонам затоплена вчерашним дождём, и вода заполнила ямы, превратив их в неглубокие мутные лужи, по которым маленький Чанёль с удовольствием попрыгал бы, если бы бабушка не рассказывала ему легенду о Таджи и Самджокгу — его любимую историю. У бабушки мягкая и тёплая рука, но её голос ещё мягче. — Давным-давно лиса с девятью хвостами, зовущаяся Кумихо, превратилась в прекрасную женщину и стала Таджи — супругой короля Чжоу в древнем Китае. Околдовав сердце короля Чжоу, Кумихо использовала своё положение королевской супруги, чтобы убивать мужчин и поедать их сердца и лёгкие, чтобы вечно оставаться в прекрасном человеческом обличье. Перестав убивать, она бы утратила свои силы. Чанёль знает эту историю так хорошо, что мог бы сам рассказать её своей бабушке, но он всё равно останавливается и слушает, пока небо хмурится на своё отражение в застойной воде. — Завоевав любовь короля, Таджи попросила его построить ей дом из жемчужин, и когда он спросил, кто же способен построить такой дом, Таджи ответила, что это под силу великому князю Цзяню — гениальному стратегу — и велела королю попросить его сделать это. Бабушка Чанёля родилась и выросла в Чунмаыле, находящемся всего в сорока минутах от Андона, и прожила там всю свою жизнь. Впервые она приехала в Сеул на свадьбу своей единственной дочери с молодым юристом, и у неё нет ни малейшего желания возвращаться туда. (Но в конце концов она вернётся годы спустя, на вертолёте, но это уже другая история.) Учитывая нежелание матери её навещать, у мамы Чанёля нет другого выбора, кроме как каждый год самой исправно приезжать к своим родителям: на две недели летом и на одну на Чхусок. Она берёт с собой пустые коробки, которые её мать наполнит домашним кимчхи, и одежду, которую нужно заштопать, чему она сама так и не научилась. А её муж складывает подарок для своей родни со стороны жены и, к счастью, решает оставить всю работу дома, потому что, как говорит он сам, атмосфера Чунмаыля расслабляет его, и его заботы будто становятся легче. (“Дело в магии, витающей в воздухе, — говорит бабушка Чанёля. — Она заставляет всех чувствовать себя в безопасности, даже твоего отца-паникёра”.) Чанёль и Юра берут с собой только сменную одежду и необычайный энтузиазм. После этого вся семья готова к трёхчасовому путешествию из Сеула в Андон и дополнительным сорока минутам ходьбы в горах по узеньким дорожкам, населённым горными призраками, мимо сердитых на вид тотемных столбов, до деревни. Дети проводят дни в Чунмаыле, играя в догонялки и прятки на пыльных улицах этого маленького населённого пункта и бегая босиком по деревянным полам старого дома; их шаги и смех раздаются то в одной комнате, то в другой. И конечно они слушают народные сказки своей бабушки: по дороге на рынок, как в ярком воспоминании Чанёля, или на кухне, когда они помогают ей делать кимчхи и рисовые пирожки, или лёжа на деревянном полу дома среди большой кипы игрушек и подушек, пока их бабушка сидит у журнального столика и складывает бельё. — Таджи опасалась Цзяня и планировала убить его по приказу короля после того, как станет ясно, что он не может построить дом из жемчужин. Когда великого князя Цзяня вызвали ко двору, он сразу же понял, что женщина, стоявшая рядом с королём, была лисицей с девятью хвостами. Поэтому он ответил, что сможет построить дом, как того требует король, и затем сбежал. После исчезновения Цзяня, злодеяния Таджи стали только множиться по мере того, как она убивала всё больше и больше мужчин, чтобы есть. Родители Чанёля встречают эти истории с неодобрением, которое они выражают с холодной и бессильной вежливостью. “Им нужно готовиться к контрольным, а не слушать эти старые истории. В них слишком много жестокости, и дети из-за этого не могу спать по ночам”, — жалуются они тихим шёпотом. Их голоса просачиваются сквозь двери из рисовой бумаги в комнату детей, а бабушка Чанёля кивает, улыбается и ждёт наступления следующего дня, чтобы рассказать внукам новую историю или же старую, вновь и вновь. Их родители думают, что народные легенды слишком жестоки, но Чанёль и Юра именно за это их и любят, и иногда бабушка рассказывает их, как страшилки, добавляя кровавые подробности, из-за которых дети кричат от восторга днём и просыпаются в холодном поту ночью. С наступлением темноты, перед сном они любят разыгрывать эти истории и шептаться о самых ужасающих подробностях. “Как когда она выела сердце того мужчины прямо из его груди”, — смеётся Юра, а Чанёль имитирует звук крови, разбрызгивающейся повсюду. Когда они играют в доме, Юра всегда притворяется Кумихо, жаждущей крови, голодной до человеческой плоти и прекрасной, насколько может быть лишь божество или дух. — Признай, она самая крутая! — кричит Юра, когда брат её дразнит. — Ну а кто победил в конце? — отвечает он, но не слишком громко, потому что по легенде Кумихо может и проиграла, но в жизни Кумихо-Юра всегда выигрывает. Ну почти всегда. Чанёль играет за великого князя Цзяня, и он думает, что тот был намного лучше Кумихо. — Во-первых, он был величайшим стратегом в королевстве. И он путешествовал по стране, так что у него жизнь была повеселее, чем у какой-то женщины-лисы, запертой во дворце, — говорит он Юре, которая скрещивает руки на груди и надувает губы. — Но она управляла королём! Если бы она хотела, она бы вышла! — Она не могла! Иначе бы Самджокгу убил её! Бабушка! Скажи ей, что Самджокгу бы её убил! Хон Гарюн отрывает взгляд от книги, вздыхает и затем рассказывает им историю заново, от начала и до конца. — Затем, в один прекрасный день, великий князь Цзянь купил трёхногого пса Самджокгу и вернулся ко двору. Там пёс выпрыгнул из-под одеяния Цзяня и вцепился в шею Таджи. После укуса пса Таджи превратилась обратно в Кумихо и умерла. На этом история заканчивается, но, как бабушка всегда говорит, только для Кумихо. Самджокгу продолжил жить и всех защищать от злых Кумихо. — А теперь, дети, вам правда пора спать. Это уже третий раз, как я застаю вас не спящими. Чанёль надувает губы и вертится на кровати. — Бабушка, а дедушка — Самджокгу? Мама сказала, что это просто истории! — Ты ещё слишком мал, Чанёль, пока просто наслаждайся историями. Возможно, однажды они станут реальностью, но тебе ещё слишком рано об этом думать. Чанёль сопит, потому что у кровати старый и спёртый запах, а грубое постельное бельё щекочет его нос. — Однажды, — говорит он бабушке низким и тихим голосом, как если бы он рассказывал секрет, — я стану Самджокгу. И я буду охотиться на злых Кумихо! Она улыбается. — Конечно, мой щеночек, но сейчас засыпай! Если так будет продолжаться, ваша мама не даст вам приехать сюда в следующем году. Это пустая угроза, но она всегда срабатывает. Чанёль засыпает и видит сны, где он могущественный и бесстрашный Самджокгу, очищающий мир от зла. (Когда дети засыпают, Гарюн поворачивается к своему мужу и невинно моргает. “Не смотри на меня так, милый, эта история — часть их самих. Им нужно её знать.” Он вздыхает и бросает обеспокоенный взгляд в сторону двоих детей, спящих беспорядочно на большом матрасе, разложенном на полу. Затем он подаёт ей руку, и они идут обратно в свою комнату. Чанёль уже спит, и он никогда обо всём этом не узнает. Он никогда не увидит, что бы его дед относился к нему с добротой или беспокоился о нём. Большую часть времени он вообще не будет его видеть. Его дед часто занят работой в Сеуле, но он никогда не навещает семью дочери. Чанёль помнит только его тяжёлые шаги и тупой звук ударов его трости по деревянному полу. Рана, которую он получил во время Корейской войны, сделала его калекой, не способным пройти больше нескольких шагов без своей трости. Его лицо всегда было мрачным, глаза — слишком строгими, и взгляд, которым он смотрел на Чанёля и Юру, всегда был встревоженным, будто бы он ожидал, что с одним из них произойдёт нечто ужасное.)

*

Чанёлю одиннадцать, когда его дед заболевает в первый раз. Ему одиннадцать лет, и он невысокий и полный. Он носит уродливые очки и испытывает трудности с математикой. Как и любой другой ребёнок его возраста, он ненавидит школу, но у него всё равно есть там друзья. Он плачет, когда его семья переезжает в Чунмаыль, чтобы помогать бабушке заботиться о дедушке. “Это всего на пару месяцев”, — говорит его мама с ноткой раздражения в голосе, и Чанёль пререкается и произносит своё первое плохое слово. Он получает первый нагоняй, и впервые у него отбирают Gameboy. Всю поездку он дуется и еле сдерживает слёзы. Только ччимтаку его бабушки удаётся заставить его снова улыбнуться. В Чунмаыле, в старом доме его бабушки и дедушки, мама и бабушка Чанёля ругаются. Часто. Чанёль слышит, как они кричат на кухне, через закрытую дверь и пытается понять, о чём они говорят, но у него получается разобрать только фрагменты предложений и отдельные слова. Легенды, чепуха, говорит его мать. Судьба, магия, говорит его бабушка. Кумихо. Самджокгу. Темно и поздно. Он должен уже спать, но он встаёт, одеяло с шелестом падает вниз, и он крадётся к двери, прекрасно понимая, что если мать застукает его, его отругают. Он не решается отодвинуть дверь, но он прислоняется к ней ухом, пытаясь лучше расслышать через тонкий лист рисовой бумаги, но дверь и так открывается, он теряет равновесие и падает на пол к ногам Юры. — Идиот, — произносит она с позиции шестнадцатилетки с большим самомнение, но заходит в комнату и залезает под его одеяло. Он присоединяется к ней. — Ты знаешь, почему они ругаются? — спрашивает он тихим и неуверенным голосом. Она наверняка знает. Юра умна, гораздо умнее его. Юра знает всё. — Наш дедушка — Самджокгу. Если он умрёт, либо я, либо ты займём его место. Или мама. На это было бы забавно посмотреть. — Ты имеешь в виду, тот самый Самджокгу? Настоящий Самджокгу? Как в легендах? — Чанёль вскакивает во внезапном порыве радости, и Юра бьёт его, пока он не возвращается в исходное положение. — Да, тот самый Самджокгу. Мама говорит, что это глупости, но она знает, что это правда. Она тоже слышит шёпот. — Шёпот? — переспрашивает он. Юра на него странно смотрит. — А ты его не слышишь? Шёпот божественных хранителей. Чанёль бросает взгляд наружу. Из окна он видит некоторые из тотемных столбов, выглядывающие из-за растений в саду. Их называют чансын. Они хранители деревни, установленные здесь, чтобы защищать дом. — Ты их слышишь? — почти вскрикивает он, и Юра щипает его. — Тшш, они тебя услышат. Да, я их слышу. И мама тоже. И бабушка. Это потому что они колдуньи. Они наверняка колдуньи! Как в бабушкиных легендах: Самджокгу всегда сражается бок о бок с колдуньей. — Ты можешь быть колдуньей, а я буду Самджокгу! — говорит он, но Юра раздражённо фыркает и слегка бьёт его по голове. — Ты и правда идиот. Это не игра. Мы не выбираем, кто мы. Но если бы могли, я бы не хотела быть ни одним из них. Звучит, как огромная гора хлопот, как по мне. Она встаёт и уходит. Голоса в другой комнате то повышаются, то затихают. Они вторгаются в комнату Чанёля, когда Юра открывает дверь. “Это не тебе решать”, — говорит Гарюн. “Нет, мне!” — звучит ответ мамы Чанёля. И они угасают с закрытием двери. — Можешь сказать мне, почему мама не хочет, чтобы мы становились Самджокгу? — спрашивает Чанёль у своей бабушки на следующее утро. Его мать пошла вместе с Юрой в Андон, чтобы купить что-нибудь для дома. Такова, по крайней мере, официальная версия. Чанёль знает, что это потому что она хотела уйти от ссоры и излить душу Юре там, где их бабушка их не услышит. Тишина висит в доме тяжёлым грузом, даже в их отсутствие. — Потому что это опасно, — отвечает его бабушка после короткой паузы, вызванной удивлением. — Потому что бороться с Кумихо опасно. Твой дедушка столько раз бывал в ситуации, когда он чуть не умер. — Но дедушка не может бороться! Он слишком медленный! — А помнишь ли ты легенду о Суён, мой щеночек? — спрашивает она. — Давным-давно жила-была злобная Кумихо по имени Суён, которая свирепствовала в столице. Она была самой сильной, самой страшной и старейшей Кумихо в стране, и другие Кумихо стали звать её королевой. Королевой Кумихо. Чанёль кивает. Конечно он помнит эту историю. Суён прожила четыре тысячи лет, убивая как людей, так и других Кумихо, и была столь сильной, что даже Самджокгу не мог убить её. Когда она расправлялась со своими жертвами, она всегда оставляла сувенир в их телах, чтобы все знали, что это была она. Это одна из самых кровавых историй, которые его бабушка когда-либо им рассказывала, такая ужасная, что у Чанёля от неё были кошмары. Мать Чанёля пожаловалась на это, и Гарюн больше никогда не рассказывала эту историю. До этого момента. — А помнишь ли ты, чем она заканчивается, Ёлли? — Да. Суён была настолько могущественной, что убила всех Самджокгу, которые попытались её остановить, пока однажды Самджокгу не перехитрил её. Он притворился побеждённым, и пока она поедала его ногу, он похитил лисью жемчужину из её сердца, и она утратила все свои силы. И умерла. Его бабушка немного медлит, прежде чем кивнуть. — А ты знаешь, кто был этим Самджокгу, Ёлли? Это был твой дедушка. Он поранил ногу на войне, это так, но это была не Корейская война. Это была война с этой Кумихо. Поэтому твоя мать думает, что это слишком опасно. Но она ничего не знает. Проклятие Самджокгу нельзя выбрать. Оно выбирает тебя. И если однажды оно выберет тебя, тебе придётся нести этот груз, как твоему дедушке до тебя. Чанёль переваривает её слова. В кои-то веки ему нечего сказать. Он думает о своём дедушке, суровом и пугающем, хромающем по полу. Он не хочет быть, как он. Возможно, Юра права, возможно, быть Самджокгу действительно подразумевает большую гору хлопот. — Эй, Ёлли! Не хочешь помочь мне с кимчхи? — спрашивает его бабушка из кухни. Он срывается к ней, радостно кивая. — Только если ты мне расскажешь ещё одну историю! В этот раз хорошую. Историю, которая заканчивается хорошо. — Историю, которая хорошо заканчивается, говоришь… Ну, есть у меня одна. Давным-давно, жила-была под молодым можжевельником лисица.

***

Давным-давно, жила-была под молодым можжевельником лисица. У неё были глаза, словно янтарь, острые белые зубы и густой, роскошный мех. Она была такой юной, храброй, безрассудной и часто бегала за пруд на рисовые поля, чтобы своими золотистыми глазами наблюдать за трудившимися там людьми. Некоторые из них кормили её остатками со своего стола, некоторые бросались в неё камнями, чтобы она не ходила по полям, а некоторые — самые ужасные, по мнению юной лисицы — пытались охотиться на неё и убить ради её меха. Но никто из них не замечал, что у неё не один хвост. Поначалу их было два, затем три, четыре, пять, и они росли так же, как и её любопытство к людям, как и её голод. Пока однажды у неё не стало девять хвостов, и мужчины из деревни начали исчезать. Прошла тысяча лет; дни расцветали, и цвели, и увядали, и умирали, а затем снова цвели, точно новые цветы, пробивающиеся сквозь холодную землю. Под старым, морщинистым и сгорбленным можжевельником жила девушка. Временами у неё были чёрные глаза, чёрные волосы, приятная розоватая улыбка и тысяча лет жизни, таившиеся в её сердце. Временами у неё были янтарные глаза, серебристые волосы и хвосты, острые белые зубы и всё те же тысяча лет жизни, таившиеся в её сердце. Она всегда была хитрой, сильной и гордой. Она всегда была прекрасна. Она пережила бесчисленное количество войн, периодов голода, три династии, пока однажды династий не стало — явились захватчики с резкими голосами и без жалости к одинокой женщине, живущей на краю леса. (Она тоже не проявила жалости к ним.) Она пережила вторжение и гражданскую войну, и каждый мужчина на её пути либо гибнул, либо влюблялся — иногда и то, и другое. Так было, пока однажды она тоже не влюбилась. Давным-давно в маленьком доме у старого можжевельника жила прекрасная девушка. Теперь там живёт женщина с морщинками вокруг глаз и рта, которые углубляются, когда она морщится, держась за свой большой живот одной рукой и вытирая пот со лба другой. Она улыбается своему мужу, который никогда не узнает, как близок он был к тому, чтобы последовать за всеми мужчинами до него — ушедшими с ветром, с луной по холодным тропам смерти — и говорит: — Это мальчик. В ночь, когда родился Бэкхён, в можжевельник, который был для Сонми домом на протяжении более чем тысячи лет, ударила молния, и он погиб. Когда Сонми — теперь Бён Сонми — рожает крохотного орущего мальчика, который во всех отношениях выглядит человеком, она смотрит на него и выдыхает с облегчением. — Ну разве он не прекрасен? — спрашивает она у своих друзей, которые пришли навестить её в доме за холмом, где она родила без помощи докторов и медсестёр, слыша только нервные шаги её мужа в соседней комнате. — Я так счастлива, что он человек. Минсок и Сыльги обмениваются обеспокоенными взглядами. — Так ты не видишь? — спрашивает Минсок. От вида её испуганных глаз его лицо принимает грустный вид. — О, нуна, прости. Ты, должно быть, утратила эту способность, когда стала человеком. Но для нас очевидно, что твой сын один из нас, что он Кумихо. — Не совсем, — добавляет Сыльги, пытаясь её приободрить. — В нём есть нечто… отличное. Он не как мы, но он один из нас. Сонми лишь вздыхает, её чувства противоречивы. Она держит ребёнка на колене, наблюдает, как он морщится — признак того, что он скоро начнёт плакать — и снова прижимает его к груди, где ему гораздо комфортнее. — Посмотри на улицу, — говорит Сыльги, показывая на сад. — Твоё дерево мертво. Это значит, что мы должны найти новое для твоего лисёнка. — Бэкхён, — отвечает она, — его зовут Бэкхён. Вот так, два дня спустя после родов Сонми выходит в сад перед домом, который она строила для своей семьи на протяжении тысячи лет, и сажает дерево для своего сына. Не можжевельник, не её дерево, а павловнию — дерево, что растёт высоко и цветёт в конце весны. И она надеется, её Бэкхён будет расти так же. (Бён Бэкхён не вырастет таким же высоким, как дерево, что его мать посадила для него. Но как и Сонми, он будет умным, сообразительным и любопытным. И громким, какой она никогда не была. Он переймёт своё красноречие и нахальство от отца, а заливистый смех и способность вить верёвки из людей от матери, и никто не сможет перед ним устоять. Но пока он лишь срыгивает, надувает губы и просится в тёплые объятия матери.)

*

Среди Кумихо не так много детей. У них даже нет такого понятия, как “дети”, потому что лисьи духи не рождаются, и никто их не создаёт. Это больше похоже на претворение в жизнь, возникновение, реализацию потенциала. Кумихо не рождаются, ими становятся, в них преображаются. Кто-то называет это эволюцией. Другие называют это отклонением. По крайней мере, так сказал Бэкхёну Минсок, а всё прочее находится за пределами понимания Бэкхёна. В отличие от Минсока, Бэкхён был рождён — бурной ночью, во плоти, в крови и с громким криком — и это делает его другим. Это делает его особенным. (Бэкхён может и человеческий ребёнок, но у него всё равно есть магия, даже если он совсем её не чувствует. Это его собственный нереализованный потенциал, ждущий, пока его владелец его использует.) Быть сыном Кумихо, ставшей человеком, как Бэкхён вскоре узнаёт, довольно необычно. Помимо него, во всей стране есть только два других ребёнка-полулиса, и они оба младше него, что делает Бэкхёна первой Кумихо-полукровкой за последние два века. Что также приводит к тому, что невероятное количество волшебных существ навещают его мать, взвешивают её первенца, словно репу на рынке, оценивают его несуществующие магические способности и, конечно же, рассказывают малышу истории о Самджокгу. Самджокгу для Кумихо — смертельный враг, их единственный противник в природе. Каждая из них знает историю о нём, страшную сказку, в которой прекрасную невинную девушку-лису зверски растерзывают охотничьи псы. Это идеальная детская сказка на ночь — рассказ о хищниках, ставших добычей, о древних богах, наказавших непокорную Кумихо за её высокомерие, о большом и страшном гончем псе, скрывающемся во тьме и ждущем момента, чтобы слопать маленьких лисят в их норах, если они плохо себя ведут. — Это хорошая история для лисёнка, — все говорят, и Сонми бросает сердитый взгляд, прогоняет гостей и кладёт своего сына в колыбель. — Он не лисёнок, — говорит она с насмешкой, но её возражения, что её ребёнку даже не нужно знать, кто такой Самджокгу — “Он человек, Самджокгу никогда его не тронет!” — сразу игнорируются. — Это история о нашем народе, — говорит Сыльги и берёт маленького Бэкхёна из кроватки, чтобы покачать его на своих коленях. — Он наполовину Кумихо, ему нужно это знать. Бэкхён наблюдает за их разговором с широко открытыми глазами, смеясь, когда его мать отвечает усмешкой и спрашивает мнение Минсока, но Минсок лишь пожимает плечами и говорит: — Если ты не хочешь, чтобы он знал о Самджокгу, ну и ладно. Есть ещё так много сказок о лисах. Он начинает прежде, чем Сонми может остановить его. — У мужчины было три сына и ни одной дочери. Он молился о дочери, даже если она будет лисицей. — Только не эта! Она кровавая, и лисица умирает, — кричит Сыльги, пока Йесон, который приехал из Пусана специально, чтобы посмотреть на ребёнка, хихикает в углу, а Сонми, слишком уставшая, чтобы противостоять целой стае лисьих духов, многозначительно смотрит на мужа, призывая его выдворить их. — Но они твоя семья, — говорит Бён Джэхван, пожимая плечами, — и они мне вроде как нравятся. Иногда Бэкхён не может поверить, как кто-то вроде его матери — одна из старейших, самых могущественных и самых красивых Кумихо в стране — могла однажды решиться оставить всё позади и назвать это эволюцией. Тысячи лет сила росла в ней год за годом, жертва за жертвой, и для чего? Любовь всей её жизни, отец Бэкхёна низкий и полный, легко пьянеет, рассказывает ужасные шутки и слишком громко смеётся над ними, как безумный, чем вызывает у окружающих стыд — к сожалению, обе эти черты Бэкхён унаследовал от него — и выглядит, как самый ничем не выдающийся, невзрачный мужчина в стране. (“Он был первым мужчиной, которому удалось меня рассмешить, — Сонми скажет Бэкхёну годы спустя с таинственной улыбкой на губах и озорным подмигиванием. — А ты был вторым”.) — Ну так, — говорит первый мужчина, которому удалось рассмешить Сонми, — ты продолжишь свою историю, Минсокки, или как? Минсок ворчит, вероятно, из-за столь неформального обращения со стороны мужчины, которому не хватает тысячи лет жизни, чтобы опустить почтительное обращение в разговоре с Кумихо. Но Джэхван — муж Сонми, и она всегда была самой старшей среди них всех. Ради неё Минсок, наверно, даже готов терпеть неуважение со стороны этого глупца. — Его жена родила дочь, но когда ей исполнилось шесть, коровы с их фермы стали умирать, одна за одной, каждую ночь. Бэкхёну три, может, четыре года. Он помнит тепло коленей Сыльги, то, как её ловкие пальцы чесали его волосы и как весь его мир сотрясался, когда она смеялась. Он помнит запах еды, приготовленной его мамой, и смех, и вой ветра вдали в горах. Голос Минсока был ровным и тихим, как будто он провёл свою долгую-долгую жизнь, готовясь рассказывать истории на потеху Бэкхёну. — Однажды ночью он отправил своего старшего сына понаблюдать за хлевом. Парень понаблюдал и сказал ему, что это его сестра убивает животных, вытаскивая из коровы печень и съедая её. Отец обвинил его в том, что он заснул и видел кошмар, и вышвырнул его. У Сонми было много друзей среди корейских Кумихо, но её любимчики — это несомненно Минсок и Сыльги. Они часто навещают её и сидят с Бэкхёном, пока его родители работают, и рассказывают ему всё, что знают о Кумихо. Когда в шесть лет Бэкхён идёт в школу с яркими глазами, полными удивления, Сыльги занимается с ним корейским и английским, а Минсок — математикой и историей. Сонми заставляет его садиться за домашнее задание и общается с учителями, которые говорят ей, что её ребёнок много отвлекается, и может быть, это что-то вроде синдрома дефицита внимания и гиперактивности. Она смотрит на Джэхвана, который слишком занят наблюдением за бабочкой, чтобы чинить сломанную машину. Она не знает, что это за синдром такой, но это наверняка наследственное. Она отводит Бэкхёна в магазин сладостей, где он будет отвлечён достаточно долго, чтобы она смогла сама прочитать руководство к автомобилю и разобраться с проблемой, чтобы Джэхван смог завтра поехать на работу. Иногда она ездит с ним, чтобы помочь, даже несмотря на то, что Джэхван притихает и бормочет, что он женился на ней не для того, чтобы она жила, как жена фермера. Она смеётся ему на ухо. — Любовь моя, но я она и есть. — Затем стеречь коров послали второго сына, и ничего не произошло до очередного полнолуния. Тогда сестра снова нанесла удар, и второго сына тоже вышвырнули за враньё. — Какая глупая семейка, — говорит Бэкхён себе под нос. Ему семь, и он проводит зимние дни, развалившись на животе на полу, наслаждаясь теплом системы ондоль и рисуя карандашами Crayola в своих школьных тетрадях. Он нарисовал семью рядом с математической формулой. Сначала Бэкхён, его мама и папа. Рядом с его мамой — вишнёвого цвета лиса Сыльги и две рыжие лисы Минсок и Сехун. Жёлтое солнце свисает с голубой линии неба, и Бэкхён везде накалякал цветы. Минсок гладит его по волосам и продолжает историю. — Затем самый младший сын был послан стеречь. Он заявил, что их сестра пошла в уборную и что коровы, должно быть, умерли от вида полной луны. — Что произошло с двумя другими братьями? — спрашивает Бэкхён несмотря на то, что уже знает ответ. — Старшие братья бродяжничали, пока не повстречали буддистского монаха, который отправил их обратно с тремя волшебными бутылками: белой, синей и красной. Когда они пришли, то обнаружили, что теперь их сестра живёт одна. Она сказала им, что их родители и младший брат умерли, и упросила их остаться. В конце концов она уговорила их остаться на одну ночь и даже приготовила для них богатый ужин. Бэкхёну девять, когда он понимает, что с его семьёй что-то не так. — Почему ты совсем не стареешь? — спрашивает он внезапно у Минсока, когда они смотрят телевизор. — Это потому что ты Кумихо? — Возможно. — Как в одной из историй? — Что-то типа того. — Ты тоже ешь печень коров, чтобы стать человеком? Минсок смеётся и треплет его по волосам. — Ночью старший брат проснулся из-за звуков жевания. Он перевернулся и замер в ужасе: его сестра стояла над его мёртвым братом и ела его сырую печень. Она сказала ему, что ей нужна всего лишь ещё одна, чтобы стать человеком. — Погоди-погоди-погоди, человеком становятся не так! Годами она ела только печени коров! В этом нет никакого смысла, хён. И как она могла быть Кумихо, если ей даже не было тысячи лет? Бэкхёну десять, и он маленький загорелый ребёнок, который кричит громче всех, и бегает быстрее всех, и пытается забраться на все деревья, которые только может найти. — Он сбежал и бросил позади себя белую бутылку, которая превратилась в заросли шипов. Будучи лисой, сестра преодолела их. Он бросил синюю бутылку, и она оказалась в реке, но будучи лисой, она доплыла до берега. Он бросил красную бутылку, и её охватил огонь. Он пылала до тех пор, пока не уменьшилась до размеров комара. — Окей, — говорит Бэкхён. Теперь ему одиннадцать — достаточно много, чтобы указывать на херню, когда он её слышит. — Знаешь, это очень тупая история. Все мы знаем, что колдун или монах не может просто так победить Кумихо. Это херня, а не история. — Следи за языком, — тихо предостерегает его Минсок. — Историям не обязательно быть правдоподобными, они должны учить чему-то. Так ты вынес что-нибудь из этой истории? Бэкхён ненадолго задумывается. — Что люди способны убить бедную, беззащитную Кумихо, которая просто хотела быть, как они? Минсок ухмыляется. — Нет, что иметь сестёр — отстой, и они тебя убьют, так что прекрати просить родителей сделать тебе сестрёнку. Ты сводишь их с ума! Бэкхён надувает губы. — Это твоё повествование — отстой! Прежде чем он может что-нибудь добавить, Минсок прижимает Бэкхёна к полу и безжалостно щекочет его бока, пока он не начинает молить о пощаде. — Вот, что ты получаешь за то, что ведёшь себя, как маленький сорванец, — говорит он. — А теперь займись домашкой и прекрати говорить плохие слова, или твоя мама будет пилить нас обоих... — Ну нет, пожалуйста… — дуется Бэкхён, дёргая Минсока за рукав. — Ещё одну историю... — Хорошо-хорошо. Тогда я расскажу тебе… Как насчёт твоей любимой истории? Глаза Бэкхёна загораются, и он вскакивает и снова садится, чтобы лучше слышать Минсока. — Лиса с девятью хвостами, зовущаяся Кумихо, превратилась в прекрасную женщину и стала Таджи — супругой короля Чжоу в древнем Китае... Когда Бэкхёну двенадцать, высокий мужчина с тростью и суровым лицом приходит к ним в дом, чтобы поговорить с его матерью. Этой ночью Сонми играет на каягыме. И на следующий день. И ещё много дней после она разговаривает со своим мужем приглушённым тоном. Пару недель спустя семья Бэкхёна переезжает в Сеул, где Минсок больше не может его навещать. Когда он спрашивает у своей матери почему, она говорит ему, что это опасно. — Кумихо нельзя в столицу. Если Самджокгу обнаружит одну из них, ему позволено убить её на месте. Бэкхён даже не знал, что Самджокгу — его страшила, безликий монстр, затаившийся в шкафу, когда свет выключается, а Бэкхён дрожит в своей кровати и видит сны об огромных челюстях, готовых его растерзать — реален. Он не может быть настоящим. Монстры не существуют. Когда он рассказывает об этом Сонми, она улыбается своей самой грустной улыбкой, но он не понимаем почему. (Это было, конечно, до того, как он узнал, что огромные челюсти, готовые кого-то растерзать, могут принадлежать Минсоку или также Сыльги. И что они принадлежали его матери в далёком прошлом, о котором он не знал. Это было до того, как он узнал имя Самджокгу, вкус его губ или звук его голоса, когда он называл Бэкхёна по имени. Жизнь была легче, когда она была чёрно-белой. Легче, но гораздо скучнее.) — Монстры существуют, мой маленький лисёнок. И Самджокгу тоже существует, но я очень надеюсь, что ты никогда в жизни его не повстречаешь. Бэкхён не встречает Самджокгу в Сеуле, когда ему двенадцать лет. Вместо этого, в пыльном дворике под палящим солнцем Бэкхён встречает Пак Чанёля.