Равнодушное ничего

Сегодня я Ниа — был Нэйтом сто тридцать И больше скучнейших историй назад. Мне дали табличку: эмоции — лица, Слова — давно брошенный под ноги взгляд…

— Всем спасибо за проделанную работу, вы отлично потрудились. Прошло всего несколько дней после закрытия дела о Кире — но Ниа уже сказал бы: «Как скучно». Победа проста, добавил бы он. А Мелло спросил бы, раздраженный: «Ты же придуриваешься, да?» Это не скука, это — наконец-то свобода, и ты просто идиот, если не осознаешь, насколько тебе повезло, добавил бы он в своей манере. Как много «бы»… Ниа даже не спорит с тем, что он идиот и придуривается, потому что… с кем? С кем ему спорить? Это в прошлом он запросто мог подыграть своему сопернику, заставить его поверить в «ничью», но вот сейчас… сейчас совершенно никакого желания почему-то. Для Ниа больше не существует ни лета, ни зимы, ни дней недели, ни даже определенного года — он живет в постоянном «сегодня», которое начинается с отвратного чувства, что все это уже было-было-было, и им же заканчивается. Хотя на самом деле он просто устал. Каждый его день начинается с дыхания, с умения контролировать эмоции. Ниа привычно отсчитывает свои вдохи и выдохи, вставая с кровати: один, два, три — привести все мысли в порядок; четыре, пять — высыпать на ладонь игральные кубики, достать детальки «Лего»; шесть, семь, восемь — опуститься на пол, потянувшись рукой к волосам. Обязательный ритуал-традиция… Перемен, наверное, и не случилось бы, если б Ниа выспался, а его умение расписывать день по минутам не пошло трещинами именно сегодня. Вокруг него линии: все прямое — пол, стены, потолок, углы — словно в гробу… Единственный выход — немного выпить. Людская мудрость гласит: тогда полоски начнут изгибаться и извиваться, а реальность перестанет казаться такой жестокой. Впрочем, меру тоже знать надо: живи Ниа в своем кабинете постоянно — и ему бы сутками пришлось ходить под хмельком, с таким-то опытом. Он так и не узнал, что там, за цифрой «девять». Где-то фоном кричат часы, побуждая поторопить ход мыслей. Ниа знает: противиться зову этих стрелок все равно бесполезно (всегда было), особенно когда в ушах звенит и руки немеют, но выбраться из болота бессознательного не спешит. Реальность — меньшее, что нужно сейчас Ниа, а мысли о том, чего бы выпить, даже не стоят его внимания. Вчера вечером он рассматривал себя в зеркале, висящем как раз рядом с часами, касался ладонью белоснежных волос своего отражения так, как до этого их касался директор приюта. Сегодня его передергивает. Совсем скоро он повторяет попытку дотянуться до зеркала, но в этот раз коснуться себя мешает стекло. Ноготь скребет поверхность — не идеально гладкую, — потому что разводы от тряпки маячат прямо на уровне шеи — кожа там мертвенно-ледяная. Ниа удивился бы, да нечему: резкая смена температуры свидетельствует об их с двойником сильном отличии друг от друга и поэтому даже радует. Все просто: пока он это он — наследник знаменитого детектива, — можно даже не беспокоиться, что некое подозрение, нет… страх потери себя самого прорвется через то место, которое он только что скреб. И все равно Ниа немного не по себе… Колючеглазый и отраженный, он поднимает сонные глаза, улавливая внутреннюю неуверенность того-за-зеркалом. Потом улыбается как будто грустно, как будто с надеждой. Цепляется за настоящего-себя дымящимися, дрожащими руками, говорит ему что-то с присвистом и булькающе, как если бы им обоим перерезали горло, и выдыхает — из раскрытого в немом крике рта дым лезет клубами… Какой ужас! Что за наваждение и обидные намеки?! Ниа убежден: даже дитя-индиго имеет право быть таким же, как все вокруг. Он ведь не псих, он — как младенец: еще не способный накормить себя, но уже вполне разумный, чтобы осознать, что такое голод. И — о да! — Ниа голоден, и еще больше — ненасытен. С каким бы удовольствием, с какой бы охотой он ухватился сейчас за свое прошлое, вцепился в него зубами и смял, как глину, если б кто только знал… — Послушай, Ниа, — говорит Лестер тихо, садится на корточки болезненно близко, серьезно смотрит в глаза, — раз одно дело закрыто, почему бы тебе не взяться за другое, но тоже очень интересное? У Ниа нет ответа на этот вопрос, честно. И ему это совершенно не нравится. В любой другой ситуации он обязательно выкрикнул бы отчаянное: «Да где ж его найти, это интересное-другое-дело?!», повысил голос, лишь бы не казаться больше сухим бревном, но — вместо этого выходит что-то совсем эгоистичное: — Не хочу. Не хочет точно так же, как сутками напролет сидеть в их кабинете, выполненном исключительно в белых тонах (в кислотно-спокойных, блять!). Не хочет точно так же, как глядеть в окно — но видеть там только снег, такой же белый и ослепительный, лежащий блестящими на солнце сугробами по бокам от грязного, в противовес, тротуара — с его ракурса хорошо заметны следы снующих туда-сюда прохожих и растоптанная ими же слякоть. Сам Ниа тоже… невзрачный (кто бы мог подумать?!), слегка прозрачный даже, но что-то осознание всего этого накатывает на него с большим опозданием. Не зная, как прервать повисшую тишину, он рассеянно тянется рукой к волосам, пускает серебристую прядку по полумесяцу ногтя. Бонус: этот жест всегда бесил Мелло в детстве. — Ладно, Ниа, — Лестер встает с корточек и направляется к двери, так и не расшевелив этого странного мальчика в слишком большой рубашке, — потом поговорим, — еще и головой удрученно покачивает, недовольно поджимая губы, как какой-нибудь обычный человек! Показушник! Он не понимает… Они все не понимают. Но скоро закат… Скоро. Не прямо сейчас, конечно, потому что минутная стрелка не доползла еще до вечера. Вообще, это единичный случай: Ниа всегда следовал строгому алгоритму и не спешил нарушать его, хотя и знал, что в такое-то время работать, а в такое-то спать — слишком правильно даже для него. Ведь бывает, что не хочется ни того ни другого — в эти моменты он любит доставать дартс и целиться прямо в календарь, больше похожий почему-то на треснувший циферблат. Вот и сейчас — он метит в полночь. Но — промахивается, уже который раз попадая в Осень. Далеко от полуночи, далеко… И с каких пор ему так понравилось занимать руки дротиками?.. БАХ — мимо, БАХ — немного левее (в август), БАХ-БАХ — да-куда-ж-тебя-тянет-то-постоянно?! Отломанные хвостики летят на пол один за другим с пугающей частотой, но Ниа и не думает останавливаться. Вот она — та самая игра, которую необходимо пройти до конца, его личный каприз, идущий еще из детства. Эл как-то сказал ему, что не стоит браться за то, что не сможешь потом завершить, и шестилетний ребенок, обладающий богатым воображением, принял эти слова буквально. Всю жизнь он искренне верил в правильность своих решений, а теперь верит, что может презирать себя самого. Обычно это происходит, когда человек поступает глупо, но ловит кайф от совершаемых ошибок. Получает ли Ниа удовольствие от своих ошибок? Да, безусловно. Получает и испытывает, потому что кто, как не гений, нуждается в том, чтобы в нем сомневались постоянно. Сомнения — воодушевляют, сомнения — двигают его вперед. Это просто факт, с которым смирилось все его окружение. Одна лишь тень на стене, кажется, думает иначе. Надоевшая, преследующая его по пятам, она ласково скалится и хохочет уже во всю, наблюдая: «До чего же ты однобок, Ниа, до чего однообразен. Ты смотришь — но не видишь. Ты анализируешь — но не понимаешь, и в этом-то все и дело. В тебе нет человечности. Ты любишь называть окружающих лицемерами, но разве кто-нибудь из них утверждал, что он совершенен, что он — избранный? Ну кроме Киры, разумеется. Нет. Они — люди по определению, а ты — гений от рождения. Гений всегда однообразен и одинок». Звон. Черт возьми, если это галлюцинация или у его воображения словесное недержание, то самое время начинать считать себя параноиком. Ниа не считает. И даже не начинает, но очень, очень хочет ответить: — Рядом с кретином любой бы показался гением. И, конечно же, он имеет в виду Лестера, который умудрился выбесить его одной только мимикой еще утром. Не то чтобы Ниа пытался вслушаться в сами слова, просто… когда на душе тоскливо, необходимость искать в интонациях намеки, а в жестах — смысл — отпадает непроизвольно. Главное — не делать это привычкой, думает первый преемник Эл, ведь он и так в последнее время упустил слишком много мелочей из-за своей усталости. Вопрос в том, а является ли чем-то незначительным тот наглый, но до боли знакомый смешок, только что прозвучавший откуда-то слева, или его уже важной деталью назвать можно? Всегда есть треклятое вездесущее «но», и если бы не профессиональные привычки (или врожденное любопытство?), то Ниа бы давно уже позволил своим векам сомкнуться, уснул бы прямо там, в крутящемся кресле. Снова неловкая пауза. Он пялится в пустое пространство перед собой, собираясь с мыслями, и его зовут настойчивее: — Снежка. Эй, Снежка! Уже совсем рядом, но как-то… нежнее. Ниа кажется, что это прошлое обжигает ему ухо едва ощутимыми порывами ветра. Никаких шаблонных «А кто здесь? А что вообще происходит?» — этого гостя он узнает всегда. Гостя, чей акцент мягкий, как тающее при комнатной температуре масло. Гостя, который носит металлический крест на шее, отвергает все неестественное, но одевается при этом как начинающий пидорас (любимая формулировка Мэтта). Его гость грубый и вспыльчивый, а еще — у него отличное чувство юмора и адский огонь в глазах, наверное, со времен «Вамми». Ниа находит это просто очаровательным. — Да, Мелло, я слушаю, — он отвечает, потому что пауза затянулась. — Чего тебе нужно? — и даже не спрашивает, почему не слышно хруста шоколадной фольги. Это соревнование… Вообще, в жизни Ниа было много людей, предлагающих ему посоперничать или — цитата — «размять мозги». Было… Однако всех их он забывал благополучно и без всякого сожаления, легкой рукой вычеркивал имена, как какое-нибудь выполненное дело в ежедневнике. А вот Мелло, которого он как раз бы выпихнул из души с удовольствием, он почему-то… помнил. Не забыл. Тень на стене заходится в истерическом припадке. Подлец Мелло присоединяется к ней, спрашивая то, на что измученному совестью Ниа ответить сейчас очень больно: — Ты ведь винишь себя в том, что произошло? Очевидно, Мелло просто хочет повеселить себя, разозлив того, кто однажды назвал его «слишком вспыльчивым» и весьма неосмотрительно добавил, что «…неумение контролировать эмоции может в любой момент сыграть злую шутку». Ниа не знал, что его слова окажутся пророческими. Вернее знал, но все равно продолжал надеяться, что ошибается. Не ошибся. Это для него ледяное спокойствие в сочетании с терпением и усидчивостью всегда было лучшим способом остаться невредимым, но для Мелло — нет. Просто потому, что в их весах необходимо равновесие. Ниа все-таки отвечает — дрожащим голосом: — Д-да. Он бы добавил еще что-нибудь, такое же честное, если бы не чья-то рука, нежно коснувшаяся его щеки. — Брось. Ты виноват не больше, чем пуля, когда она ранит, или сосулька, когда пробивает человеку голову при падении. Насмехаясь, насмехаясь… Не совсем еще атрофированный из-за недостатка нагрузки мозг с трудом пытается переварить смысл только что прозвучавших слов. Это же Мелло, тут же выдает сознание, вечно он все путает своим непостоянством, пытаясь таким образом то ли выбесить, то ли просто известить, что где-то там, застряв в сугробах, он еще не превратился в ледышку. Ниа прекрасно понимает его детские страхи и даже считает их милыми, но все равно выглядит со стороны слегка растерянным. Он просто не хочет, чтобы ему все путали так внезапно: пожалуйста, его телесной оболочкой может пользоваться кто угодно, но вот в душу забираться непозволительно никому. Никто и не пытается. Внутри Ниа давно уже черно и все выжжено — в это поверил и он сам пару секунд назад, когда убедился, что не знает, чего действительно хочет. По идее, он должен быть сейчас рад, однако в намеренно лишенном эмоций голосе почему-то чувствуются лишь сдерживаемые слезы, если прислушаться: — Бога ради, Мелло, не стриги мое милое высокомерие слишком коротко. В горле противно першит, и вряд ли бы Ниа выразился так когда-нибудь, будучи в прошлом главой СПК, просто… это именно та конструкция, которая необходима прямо сейчас. Но в ответ возражают… — Я не стригу. — Боже, лицо Мелло настолько близко, что чувствуется горячее дыхание на вдруг покрывшихся солью губах. — Ты действительно гений, а гений не может быть виноват в том, что делает. Грохот. Лесть всегда была самым действенным способом если не притупить бдительность Ниа, то точно довести его до состояния морального истощения. И снова он удивляется самому себе: чтобы вытерпеть физическую боль, многого не надо, хватит просто несгибаемой силы воли, которой у него предостаточно, а психологические атаки обычно проходят мимо и незаметно. И его несет: — Нет, Мелло, я не гений. И никогда им не был. Я, как однажды заметил Роджер, — исключение. Вполне емкий и в то же время безобидный термин, позволяющий избегать бездушных ярлыков наподобие «умный» или «глупый». Проблема в том, что, как только это слово начинает приобретать негативный оттенок, его тут же спешат заменить другим. И в этом мой тебе совет, Мелло. Озвучивай слово только до тех пор, пока окружающие не понимают, что оно означает на самом деле. Я в любом случае, с какого конца ни посмотри, был «исключением» всю жизнь, потому что «исключение» можно отнести к любой точке эмоционального спектра. Ну, а ты… Поток сознания прерывается так же быстро, как появляется мысль, что сказано уже достаточно, — и Ниа замолкает. Тень на стене молчит, темнота, которой пропитался весь кабинет, молчит. Кажется, все теперь в глубоком, вежливом шоке, да и сам наследник Эл тоже наверняка удивился тому, насколько пламенную речь только что произнес. У него — достойная публика. Что мебель, что воздух, что целый мир за окном, переставший существовать для остальных людей. Лишь настольные часы нарушают это безмолвие: «Утро! Утро! Солнце встало, потому что утро!» — как бы кричат они, начиная вращать стрелками в обратную сторону от воодушевления. Нарушает и Мелло. Он просто выключает все эмоции и ощущения, гасит так нужные Ниа вопросы. Все, кроме одного — зачем? Серьезно, зачем говорить что-то, доказывать, когда рядом нет ни одного человека? Или, может, вопрошает сознание, страх перед непонятным — больше не море, в котором тонут, а только капля, криво отражающая прошлое? Ниа плохо почти до слез, потому что он знает, что испытывать дежавю во второй раз не менее глупо, чем в первый, вдобавок несвоевременно. Обида накатывает на него с трехкратным ожесточением, пробуждая память о том, что уже было, в то время как воспоминание о настоящем почти испарилось, почти потерялось. Скорее, скорее… Время, проведенное в «Вамми», все равно прошло и потому не важно, а с Мелло связано только плохое. Однако Ниа не может не думать о своем сопернике: то единственное, к чему ты привязан, отпустить сложно. Ниа с удовольствием бы предложил посоревноваться за место Эл снова, но он знает, что это невозможно. Что ж… Пожить воспоминаниями придется еще чуть-чуть. Прошлое настигает его во сне, как и всегда. Каждую ночь, разгоряченный нежными поцелуями, Ниа наблюдает, как его Мелло — его другой Мелло — падает на колени, кашляя от дыма, заполняющего фургон. Как пытается передвигаться хотя бы короткими ползками, чтобы сбежать, не даться. Как вспыхивают его золотистые, висящие сосульками волосы, опаляя заостренное лицо. Как огонь окутывает его, забираясь по одежде вверх, как он кричит, объятый языками пламени, как обугливается и лопается его гладкая (пока еще) кожа, как раскалившийся крест на шее до кости прожигает его грудь… Но заканчивается все очень быстро и неожиданно. Во сне Ниа хватает его за руку, ощущая, что сознание едва не затопило неудержимым речным потоком. Во сне вода уносит прочь все пугающие видения, ослабляет боль, которую Ниа испытывает в странном приливе нежности к мечущемуся в огне Мелло. С каждой ночью видения становятся все ярче, отчетливее, чувствуется не только пожар и смерть, но и падение одного из них. Страх, голод, одиночество. А еще — редкие всплески ярости, когда в окно заглядывает лунный диск. Эти образы и ощущения невыносимы, и поэтому Ниа просыпается каждый раз весь в поту, с хрипом. Что в прошлом, что в настоящем, поцелуи Мелло неожиданно прохладные, пожалуй, даже со вкусом разочарования. Ниа уже по привычке ожидает жара, огня… страсти, наконец, но вместо них ощущает почему-то лишь снег и равнодушие. Человек — холод, человек — камень. В его взгляде лед, не трескающийся и не тающий — на застывшую воду воспоминания могут обрушиваться сколько угодно. Они просто поменялись местами. Впервые в жизни Ниа не хочется отдаваться — Ниа хочется владеть! Он знает, что это временно, знает, что очень быстро пройдет, — но пугается все равно. Вечный парадокс: человеческая глупость — безобидна и понятна, в то время как гениальность — сложна, не всем доступна и потому беспощадна. Глупость забавит — гениальность отталкивает. Одна обеспечивает спокойствие любящему придурку, другая — гарантирует бескрайние знания и бросает прямо в самые дебри одиночества. Ну же, сделай правильный выбор, Ниа! …Его эскалатор идет вниз. Если он будет стоять на одной ступени, то наверняка спустится в самый Ад. Но! Если побежит в обратном направлении, то, может быть, может быть, застрянет где-то посередине. Он сползает по стене. Он медленно сползает по стене, забывая принять свою излюбленную позу: и палец в волосы, и подбородок на колено, и взгляд отрешенный. Все. И даже не спрашивает, почему ему так плохо, ведь с каждой минутой становилось только хуже, а мыслей и кошмаров — меньше. Ниа лишь одно помнит, и ему хватает: как дразнил тело Мелло, пытаясь избавиться от собственной скованности, которую ненавидел так отчаянно последние несколько лет. Ниа и сейчас пытается повторить, прикоснуться нежно, почти игриво, к теплой ладони, погладить живот — ниже опускаться он не смеет, потому что все еще стыдно и как-то неловко. Кажется, он определился с выбором. Отчаяние ледяной змеей сворачивается внутри, и Ниа шепчет куда-то в пустоту: — Мне больно, Мелло. Мне больно. А сознание все плывет, плывет… Черной лентой мешая зрению, которое то и дело приходится напрягать. Глупо: в кабинете все равно темно, хоть глаз выколи. Однако образы живы и подвижны как никогда — благодаря воображению Ниа и видит все эти угловатые картинки перед глазами, представляет пол, покрытый собственной кровью. Сначала теплой, потом — засохшей. Сколько же тут не убирались? Эта кровь — повсюду: и на стенах, и на столе, и как темное пятно наверху… Жаль, что с наступлением темноты всегда становится хуже, страшнее только дожидаться нового дня. В самый темный час, перед рассветом, тени будто сговариваются между собой и подступают ближе, еще ближе… Ниа совсем не хочется, чтобы они забрали и его людей, и выходит в коридор, потеплее кутаясь в одеяло. Где-то за дверью громко храпит Лестер, Лиднер вечно ворочается, обеспокоенная состоянием ее босса, Джованни — единственный, кто спит тихо — его не слышно. Они — просто люди. Живые. Внезапно резкая яркая вспышка: Ниа осознает, что никаких разговоров с тенью не было, что это не какая-нибудь там постановочная детская сценка, которую он наблюдает как бы со стороны, ведь это он сам чувствует, как ход за ходом разыгрывается его личная партия. Все вокруг для него — шахматы. И собственные мысли — игра особенно сложная. А Ниа с детства борется сам с собой. У него впереди целая жизнь…