Дешевый кайф

— Ай, больно ведь! — она хотела крикнуть, но получился лишь хриплый шепот. Хидан взял ее левую руку и посмотрел на нее поближе. Глубокий порез выделялся на бледной фарфоровой коже. По контуру были небольшие нагноения, что могло навести на мысль, что рану размывала вода или же туда попала грязь. Он знал, что если наносить увечья с целью получения удовольствия от боли, никакая вода попасть не может, а грязь и подавно, если, конечно, делать все цивильно. Значит, она резала их ради того самого «Дешевого кайфа». Хидан посмотрел в глаза девушки. Она была напугана. Конечно же напугана. А если бы вас зажал молодой человек с неустойчивой психикой в какой-то темной подворотне, вы бы испугались? Думаю, что да, даже несмотря на то, что с этим человеком вы знакомы. — Блять! Ты что, совсем ебанулась?! — он слегка повысил голос. — Ты, малолетняя сучка, совсем не понимаешь, что творишь?! — его голос стал переходить на крик. — Догадываешься о последствиях? — он прошептал последнее таким приторно-сладким голосом, что у нее мурашки побежали по коже. Мат, мат, мат. Она ненавидела его за это. Ненавидела. И одновременно тянулась к нему: это было на уровне ее подсознания. Его грязный язык, несомненно, отталкивал ее. Но было в нем что-то, что тянуло ее к нему. Не важно, кем он был. Так было, и так есть. И это… ужасно. — Догадываюсь, уж поверь мне на слово, — куда делся ее страх, который несколько минут назад заставлял ее вжиматься стенку? Испарился. Сейчас Ино произнесла это так уверенно, так нагло. Она буквально выплюнула эти слова. — Наглеешь, детка, — он, отпустив ее руки, с силой оттолкнул ее от себя. Ино и так была слегка одурманена смогом «Азкабана», а высокие шпильки сделали ее падение очевидным. Она упала на мокрую и холодную землю. — Я втянул тебя в «игры» не для того, чтобы ты подсела на «Дешевый кайф», а для познания всей красоты боли! А ты, как ебанутая малолетняя дрянь, начала страдать этой хуйней! — эти слова заставили Ино вспомнить недавние слова Сакуры. Она говорила ей почти то же самое. Но она осуждала Ино и за «игры», и за «кайф». Хидан же сейчас покрывал ее матом за «дешевку». Да, кем бы он ни был, он прав. Он предложил ей познать всю прелесть боли. Почему она согласилась? Наверное потому, что сама получала удовольствие от боли. Мазохизм. Да, именно он. Сначала, до встречи с ним, она наслаждалась моральной болью, страданиями. Она заставила себя влюбиться в самого циничного и жестокого парня во всем мире — Учиху Саске. Заставила — самое подходящее слово. И каждый раз, когда она приближалась к нему, он ее отталкивал. И это ощущение... Она просто умирала от тех чувств, боли, этой моральной боли. И это сладкое тянущее ощущение при его взгляде и сладко-горьковатое при грубых словах. Сладко-горьковатое... Это само собой противоположные вещи. Но именно это ей и нравилось. Противоречие. Как вода и огонь. Как железо и дерево. Как боль и удовольствие. Это самое притягивающее. Это сводило ее с ума, вводило в экстаз. А потом — предложение Хидана попробовать физическую боль на вкус. Тогда, вспоминается, он привел ее в «Азкабан», в небольшую комнатушку в глубине территории персонала и дал лезвие. Ей было так страшно, что дрожали руки, покрываясь синей сеткой вен, будто подразнивая хозяйку. А потом она провела холодным металлом по своему тонкому запястью, сильно вжимая лезвие в кожу. Лезвие такое тонкое, его так легко сломать. Легко. Недостаточно тонкое, чтобы сломаться, недостаточно толстое, чтобы выдержать любое воздействие. Металл, разрезая кожу, заставлял кровь выходить из вен. Это так отвратительно, но так приятно. Плоть была разрезана и покрыта кровью, которая, казалось, пытается защитить ее. Но все попытки тщетны, и теперь плоть не может прикрыть ее. Они погибают. Вместе. Кровь сворачивается и становится тонкой пленкой. Мертвой пленкой. Далее — та самая боль. Он был прав. Черт возьми, он был прав! Боль оказалась такой сладкой, такой приятной и завораживающей, что все мысли покинули голову, давая мозгу больше возможностей на ее восприятие. Нервные импульсы поражали мозг, разнося его на миллионы мелких кусочков, каждый из которых приправлял ее боль новой порцией ощущений. Она не открывала глаза, чтобы не видеть крови. Такой страшной крови. Что в ней страшного? Да не знает она, мать вашу! Не знает вообще ничего! Кровь, которая заставляет ее терять сознание, убивает одним видом, запахом или вкусом. Такая липкая и теплая. Она текла по ее руке в ту ночь, оставляя на руке длинные дорожки и падая на пол, где ее ожидала ее кончина. Возможно, эта ночь была век назад, но так лишь казалось. Это было два месяца назад. Всего лишь. Она помнила, как Хидан вытер кровь и перевязал рану, как помог ей выйти из ее сумасшествия, ее безумства. Она помнила его довольную ухмылку, когда она безумными глазами смотрела на него. Когда она взяла у него его телефон для дальнейшей связи. Когда она позвонила ему ночью, чтобы помочь ей с ее «игрой». Он еще и садист. Ему нравится его боль и боль чужая. Садо-мазо. Тогда, когда он приехал к ней ночью несколько недель назад, он проводил ритуал. Фанатик. Он медленно резал ей руки и слизывал кровь, которая тут же вырывалась наружу, как будто ей было так приказано. Тогда он сказал ей, что боль будет еще вкуснее. Она не верила, но все равно делала все, что он скажет. А потом они должны были наносить себе одинаковые раны. И она повторяла за ним. Когда он взял одно из лезвий и провел по руке от запястья к локтю, она закрыла глаза. Там опять была кровь. Она повторяла за ним. Точь-в-точь. Ино чувствовала его кайф, чувствовала его удовлетворение в полном ее подчинение. Это вводило ее в экстаз не меньше, чем его. Та боль... Она никогда ее не забудет. Такая... Сладкая? Нет. Наверное, горькая, и гадкая, и незабываемая одновременно. Это было прекрасно. Главным правилом было не упустить ни одной капли. Он слизывал каждую капельку ее крови, которая мелкими бусинками растекалась по руке. Лишь ее. Свою он не пытался «выпить». Она это помнила. Этот запах... Запах противной свежей теплой крови. Он вырывал из нее душу, причинял боль и удовольствие. Безумная. Сумасшедшая. Этот кайф был лишь ее и парня напротив. И сейчас, сидя у его ног под пристальным взглядом, она не могла себя заставить думать о чем-либо. Ее мысли ходили вокруг того наркотика, отвратительного и завораживающего. Последовал звук руки, ударяющий кожу. Пощечина. Она ударила его по лицу. Ей было не важно, что последует за этим, ее волновало лишь то, что она сейчас заставит поплатиться за все грязные слова, произнесенные им. А вот о том, что причиной тому являются именно они, ему придется догадаться самому. — У меня лишь один вопрос, детка. Зачем?— он протянул ей руку, помогая встать. — Когда я смываю кровь, я вижу... Это полный бред, конечно... Это... Не важно, — она тряхнула головой и встала на ноги. Хидан же непонимающе поднял бровь и затянулся горьким дымом тлеющей сигары. Он отвернулся и посмотрел вдаль, как будто что-то высматривая. Ино поправила длинный хвост соломенного цвета и достала новую сигарету. — Слушай, если тебе нужен кайф, не хочешь попробовать героин? — он сказал ей это даже не поворачиваясь. Зачем? Издевается. Ино, приготовившаяся прикурить, удивленно посмотрела на Хидана, опустив руку. — Ты совсем с катушек съехал?— голос прозвучал так грубо и удивленно, что заставил его повернуться. Она быстро прикурила и затянулась. Его карие глаза всматривались в ее лицо, пытаясь разглядеть что-то. Затянувшись и склонив голову набок, он произнес: — Я? Девочка моя, это уж скорее ты. Хотя я сумасшедший по жизни. Но чем наркотики отличаются от того, что ты делаешь, запираясь в ванне с лезвием? — он сделал последнюю затяжку и выбросил сигару. Ино тем временем злобно смотрела на него, нервно прикусывая сигарету. — Ничем, правильно. — Они отличаются от этого лишь тем, что я навсегда засорю свою кровь паршивой дрянью и подсяду на них! Каждый день извиваться в припадках ломки, по-твоему, красиво или приятно?! — ее взбесило его предложение. Да как он смеет, черт его дери! Предложить ей стать наркоманкой, зависимой от противного порошка? Ха, конечно, она согласится и побежит за дешевым героином в ближайшую подворотню. Противно и гадко. Он издевался над ней. Она, вместо того чтобы поддержать его «игры», подсела на дешевое удовольствие. Не от боли. Но как она могла сейчас объяснить ему, что она не отказывается от тех вечерних вылазок. «Боже, Ино, ты разочаровываешь даже его». — Знаешь, один из «Акацуки» торгует этой дрянью. Самый молодой и глупый. Как же он меня бесит, — казалось, он говорил это сам себе. Она давно уже знала, что он состоит в «Акацуки». Их имен никто не знает. — Хидан, пожалуйста, прекрати об этом. Когда следующая «игра»? — она давно выбросила сигарету и сейчас смотрела бирюзовыми глазами прямо на блондина. Как она может спрашивать его? Но ведь их «игру» никто не отменял. Даже их разногласия не повод прекращать это. Таков закон Бога. Негласный. Не дающий права на отступление. Ино с интересом посмотрела на него. На его лице заиграла довольная ухмылка, такая пугающая и непременно означающая что-то нехорошее. — Сегодня, — он взглянул на часы, — через полчаса, — Хидан поднял взгляд и посмотрел на девушку. Она удивилась. Обсчиталась. Да, она обсчиталась. Все правильно, сегодня....Опять этот садистский взгляд. Он ждал, пока она решит, ехать ли ей с ним или же уехать домой, как правильной девочке? Но кто сказал, что она правильная девочка? Вот именно поэтому Ино, улыбнувшись подстать своему «наставнику» и подойдя ближе, сказала: — Вот и замечательно. Надеюсь, ты подбросишь меня до дома после «игры»? — она поправила ему галстук и взглянула в глаза. Видимо, жизнь у нее не успокоится.