Часы

      Он знал, что такое боль. С раннего детства привык чувствовать это липкое нечто. И не только чувствовать, но и ощущать. Как ощущают запах чего-то горелого, противного. А потом… Потом боль стала частью его жизни. Привыкнуть к ней, казалось, просто невозможно, но без неё он, наверное, содёт с ума. Потому что боль говорит о том, что он ещё жив. О том, что он существует.       28 ноября 1941 года.       Этот день навсегда останется с ним. Этот день выжег на его теле печать, бледным тонкими линиями на правой стороне лица, но та боль не была такой сильной, как сейчас, спустя три года. Навсегда. Этот день навсегда с ним. Как и тот русский, сломавший всё, к чему Клаус так старательно тянулся.       А ещё он проиграл часы       Улыбка сама скользит по лицу, окуная в тот день, когда русский бросил ему вызов, сам того не подозревая.       — Имя и звание.       В этот момент он думал, что победа близко, как никогда. И даже боль отступила, позволяя чувствовать триумф в этой тёмной, грязной комнате, но…       — Младший лейтенант Ивушкин.       …это совсем не то.       Ягер положил руку на голову русского в бессильной злобе, понимая, что эта победа — что-то жалкое, по сравнению с победой Ивушкина в том сражении. И боль опять пришла, сжимая горло.       Штандартенфюрер замер в этом нелепом положении, разглядывая свои тонкие длинные пальцы, так резко выделяющиеся на грязных, слипшихся от крови волосах русского, и вздрогнул, услышав всхлип переводчицы Анны. Он бы её и не убил, наверное… А может и убил бы.       — Это переводить не нужно.       Развернувшись на каблуках длинных сапог, Ягер, чеканя шаги, покинул комнату, стараясь забыть полный удушающей ненависти взгляд.       Ивушкин мог бы стать прекрасным немецким солдатом. Они с Клаусом, возможно, были бы лучшими друзьями. Потому что они удивительно похожи друг на друга. У младшего лейтенанта такие же чёткие мысли и движения. Такая же железная целеустремлённость и непоколебимость в своих решениях. Такое же невероятное упрямство.       У них было только одно существенное различие: отношение к своей родине. Ягер не сомневался, что его враг готов положить жизнь за сохранность России. Штандартенфюрер же…       Он солдат.       Ухмылка сама просится на лицо.       У него нет чувств, он готов сражаться там, где ему выгодно.       Он солдат.       Но солдат, неверный родине.       Он сражается там, где хочет сам. Он… одинок.       — За здоровье!       Это было странно. Они разговаривал, пили и улыбались, как старые приятели, которые спустя много лет случайно встретились. Но… Взгляд Ивушкина не изменился. Такое же ледяное презрение и, пожалуй, непонимание.       Ну, а что тут можно понять? Какой нормальный немец будет вести себя с русскими так? Только он. Но Клаус давно не считает себя нормальным.       Николай растянул губы в улыбке и, сказав что-то на русском, пригубил алкоголь. Анна пролепетала что-то про счастье, но Ягер понял — Ивушкин скорее пожелает ему мучительной смерти, чем солжёт сквозь зубы про любезность.       Когда прогремел первый выстрел из танка Т-34, штандартенфюрер даже не удивился. Почти не удивился. Этот русский может и гораздо больше, главное не дать ему зайти слишком далеко. Потому что потом даже сам Ягер не сможет его остановить. Но, похоже, останавливать Ивушкина нужно было ещё на самом полигоне, в тот момент, когда русский танк прорвался через главные ворота. Ведь теперь слишком поздно. Жаль, что он понял это только сейчас.       Ягер с вызовом и уважением смотрит на знатно побитый танк и на командира, что вылез из него.       Снимает перчатку. Бросить или нет? Погибнуть в последнем сражении с русским или найти другой выход? Всегда есть другой выход.       — Ивушкин, нужно поговорить.       — Не понимаю тебя, Николаус!       Ягер раздражённо вздохнул и без опаски выскочил из танка.       Сейчас его не убьют. Он в этом не сомневался.       Растянув губы в ухмылке, он сделал несколько шагов вперёд.       — Ивушкин. — Подняв руки, он сказал на русском, с сильным акцентом, — мы не враги.       Николай ещё сильнее нахмурился, непонимающе глядя на немца.       — Может быть, — он нервно сглотнул, — но Сталин враг Гитлера. Гитлер — враг всего русского народа.       Штандартенфюрер не понял всего смысла фразы, но два имени и интонация сделали своё дело.       — Но не мы.       Ивушкин беспомощно глядел на немца.       Что делать?       Мысли роились в голове, но ни одной идеи не приходило.       Затянувшееся молчание нарушил Ягер:       — Я отпускаю тебя, Ивушкин. Уходи. — И для убедительности махнул рукой, развернувшись.       Боль преследовала его всегда. Но сейчас… Сейчас она отступила, давая Ягеру возможность сделать вдох полной грудью. Он не знал, не понимал того, что делает.       — Эй, погоди. — Немецкий танкист обернулся, с вопросом глядя на русского, — почему?       О, ответ был даже слишком прост, вот только поймёт ли Ивушкин?       — Она тоже преследует тебя, да? Каждую минуту жизни. Мы похожи, Николай. Поэтому и отпускаю. — Немец широко улыбнулся, видя замешательство танкиста. — До свидания.       — Ау фридерзей, ау фридерзей. — Ивушкин со смешанными эмоциями смотрел на удаляющегося врага. Не выдержав, он выкрикнул заученную когда-то давно фразу — Надеюсь, мы ещё встретимся!       Ягер не обернулся, а только крикнул, находясь уже рядом с «пантерой»:       — Из-за тебя я проиграл часы.       Ивушкин непонимающе фыркнул, скрываясь в танке, и пообещал себе одну вещь: он обязательно выучит немецкий язык.