Не все то золото, что блестит

Остановившись на лестнице лишь на секунду, я, перескакивая через ступеньки, понеслась к Геллерту, который поймал меня и сжал в своих объятиях. Я прижалась к нему всем телом, вдыхая такой родной запах и утопая в прикосновениях. Провела рукой по его уставшему лицу, а он, прикрыв глаза подался щекой под мои поглаживания. Вся моя щемящая тоска переродилась в облегчение и нежность. Геллерт прикоснулся теплыми пальцами к моему лицу, очерчивая его контуры, с любовью глядя мне в глаза. –Je préfère au constance, à l'opium, au nuits, L'élixir de ta bouche où l'amour se pavane; Quand vers toi mes désirs partent en caravane, Tes yeux sont la citerne où boivent mes ennuis.* — Только ты мог после такой разлуки обратиться ко мне на французском, — пробормотала я, целуя его. — Надо было учить, — Геллерт отстранился, одаривая меня лукавой усмешкой. Он так и не отпускал меня, будто опасаясь, что я снова исчезну. — Ты не представляешь, что было… Меня просто выкинуло в свой мир, и я прожила там полгода, а здесь прошло уже восемь лет. Я… Гриндевальд прервал меня, оставляя невесомый поцелуй на моем лбу. — Не важно, это не важно. Ты вернулась, и это главное. До вечера мы сидели с ним, не отпуская друг друга. Никакие слова не нужны там, где говорят души. Чувствовать его пальцы, проводящие по моим волосам, целовать его шею, задыхаться от его ответных поцелуев — все это гораздо лучше, чем говорить. И лучше бы мы всегда молчали, потому что, как я убедилась, слова всё только портят. Тема войны никак не могла не всплыть, и я качала головой слушая объяснения Геллерта. — Единственное, о чём я тебя просила — это не связываться с Гитлером! А ты говоришь мне, что ведёшь с ним дела и ждешь, что я должна принять твои доводы?! Это было невероятно. Казалось, после моего исчезновения, его идея «всеобщего блага» захватила его ещё сильнее, что я и не преминула сказать ему. — Да потому что эта идея — единственное, что у меня осталось! — Геллерт крикнул, ткнув себе в грудь пальцем. — Но сейчас не единственное! Я здесь, я вернулась и всегда буду с тобой… Если ты прекратишь это безумие, — я пыталась достучаться до своего Геллерта, того, который не так давно что-то бормотал мне на французском, сжимая меня в объятиях, того, который целовал мои пальцы и говорил, что мы обязательно посетим Мидсоммар в следующем году, того, который до сих пор хранил мои цветы. — Нет, — он покачал головой, недовольный, что я не соглашаюсь с ним. — Слишком поздно. Теперь остается довести все до конца, и показательно победить Гитлера. Я буду героем, спасителем, тем, кто убил главного "злодея". — Ты идиот, Геллерт. Это не мои с Долоховым мозги нужно сдать в музей, — я покачала головой. — Как ты не понимаешь, что главный "злодей" здесь — ты? И это Дамблдор покроет себя славой, одержав над тобой победу. Он промолчал, заложив обе руки за спину и стоя, словно на военном параде: гордый и неприступный. И я выдала: — Тогда у нас не будет будущего. Я не буду с тобой, пока ты сжигаешь весь мир в угоду своих глупых идей. — Прекрасно. Всё равно я уже привык быть без тебя, — он пожал плечом, принимая отстраненное выражение лица и усмехнулся. — Это не для меня прошло полгода. Все мои попытки повлиять на Гриндевальда через свою силу, убедить его не приносили успеха. И, наконец, он сказал: — Довольно! Хватит пытаться воздействовать на меня. Мне не стоило сюда приходить, но я сделал это лишь из-за клятвы. Так что… — Из-за клятвы?! — я закричала, перебивая его. — Давай, ври себе, но не мне! А знаешь, что? Я забираю у тебя этот трусливый повод, которым ты прикрываешься, как только тебе это становится удобно. Геллерт Гриндевальд, я, Злата Петрова, в здравом уме и твердой памяти, добровольно освобождаю тебя от всех обетов, данных мне. Отныне ты свободен! — я замолчала, думая, можно ли так снять с человека обеты. Геллерт, нахмурив брови, смотрел на меня, не веря, что я действительно сказала это. Как вдруг появившийся после моих слов мощный поток силы раскидал нас друг от друга. Гриндевальд приземлился спиной на столик в гостиной и, кувыркнувшись, упал на пол. Меня откинуло к стене и от удара выбило весь воздух. Спина болела, но я, не обращая внимания на это, встала и встретилась глазами с мужчиной. — Зачем ты это сделала? — он посмотрел на меня с болью, но я вздернула подбородок. — Не волнуйся, мои-то обеты остаются в силе. Отряхнув свой костюм, он направился к выходу и, не оборачиваясь, ушёл из моего дома. — Ну и иди… — прошептала я, кусая губы и впиваясь ногтями в ладони. — Ну и вали! И он ушел. Всё, как всегда, Злата, ничего удивительного. Королевой драмы в вашей паре всегда был Геллерт. Но я вернулась сюда не только ради него, мне нельзя опускать руки. Так что, кивнув себе и принимая всё произошедшее, я начала поднимать с пола упавшие вещи. Правильно говорят: «…случилось, значит, случилось. Какая, к чёрту, разница, почему небо в очередной раз рухнуло мне на голову? Оно рухнуло, следовательно, надо выстоять».

***

Моя соседка, Анна, которая давала мне советы по полетам на метле, на следующий же день пришла ко мне с пирогом. Ну, а как ещё можно было узнать у меня подробности моего восьмилетнего отсутствия? Только с помощью пирога, конечно! Она сказала, что все и вправду подумали, что я погибла, особенно когда разразилась война. Пришлось сказать ей, что я навещала родственников, и все это слишком затянулось. — Дмитрий несколько раз приезжал, и этот… — женщина расширила глаза, не называя Гриндевальда по имени. — А, — я махнула рукой. — Денег я ему должна, вот и ходит. Анна ахнула, и тут же предложила свою помощь, но я отказалась, сказав, что основную сумму долга выплатила, и остались лишь проценты. Я хотела посетить Долоховых, но те сами были в отъезде. От Дмитрия пришло письмо с приглашением посетить их в июле, когда Глеб вернется из Хогвартса. Бове, как я узнала, внял моим словам и переехал в Америку, и посетить его было не так просто: необходимо получить кучу разрешений на портал, а незарегистрированный на такое далекое расстояние было слишком тяжело найти. Так что оставшееся до приезда Тома время я провела как на иголках, без возможности отвлечься, лишь изредка приходя в гости к соседям. Послушал ли он меня? Жива ли Миртл? По крайней мере, никаких пугающих новостей в газетах я не находила, и это немного меня успокаивало. В блокноте мы переписывались лишь о почти ничего не значащих вещах, и наконец, в один из дней, Том написал, что каникулы начинаются и завтра он будет в приюте. С порталами в Британию дело обстояло лучше, и я, не рискуя нарваться на мракоборцев, заказала легальный двусторонний портал. Переместившись в Косую Аллею, я пошла к выходу. Проходя мимо витрин, я засмотрелась на какие-то непонятные движущиеся штуковины и столкнулась с прохожим. — О, простите, я… — я подняла глаза, и встретилась взглядом с глазами цвета голубого весеннего неба. Все слова застряли у меня в горле, и я просто стояла, уставившись на Эдмунда. — Ничего, всё в порядке, — он улыбнулся, однако в его взгляде читалась попытка вспомнить, кто я такая. — Эдмунд! — я обняла его, не обращая внимания на его замешательство. — Ты жив, я так рада! — Мы разве знакомы? — мужчина наморщил лоб, в тщетных попытках перебрать в памяти всех знакомых. — Гриндевальд стер тебе память обо мне, — он оглянулся по сторонам, услышав мои слова. — Я уже не работаю на него. Если ты от Геллерта… — Да не от него я, успокойся, — положив ему руку на плечо, я продолжила. — Как он так просто отпустил тебя? Эдмунд дал пройти мужчине, проследив, чтобы тот ушел на безопасное для разговора расстояние. — Он совсем поехал, его методы никогда не отличались чистотой, но в последнее время всё стало гораздо хуже. Эти его заключенные в Нурменгарде, запугивания мирного населения… Я не за этим шёл за ним. Когда я сказал ему, что мне не нравится новый курс — он сам велел мне уходить, — Эдмунд расширил глаза, качая указательным пальцем. — Точно. Он сказал, что делает это в память о том, кого я не вспомню. Внутри всё сжалось, а по телу прошли мурашки. Покопавшись в сумке, я вытащила листок бумаги и написала на нем свой адрес. — Вот, — я протянула его Эдмунду. — Приезжай ко мне, и мы обо всем поговорим. Я не могу пока задерживаться, но сегодня вечером уже буду в Швейцарии, обязательно приезжай. Эдмунд, пробежав по адресу глазами, свернул бумажку и положил в нагрудный карман. — Как тебя зовут? Я сжала руку в кулак, но улыбнулась. — Злата. Ты вспомнишь, Эдмунд. Мы что-нибудь придумаем. Получив с него обещание, что он приедет в ближайшие дни, я направилась в приют Вула. Ощущение было такое, словно за спиной выросли крылья. Эдмунд жив, и Геллерт сам отпустил его. Я покачала головой своим мыслям: похоже, он уже и сам не верит в свой успех, но продолжает из-за тупого упрямства и надежды всё разрулить в последний момент. Первое, о чем я спросила Тома — это жива ли Миртл, и, получив утвердительный кивок, узнала, сделал ли он крестраж. — Нет, отложил этот вопрос, как ты и просила. Я улыбнулась. Канон меняется.