Мотылечек

Высокий молодой человек идет по улице, докуривая последнюю сигарету из пачки. Паршивая погода только ухудшает итак ужасное настроение. Зарплаты едва хватает на покупку новой пачки сигарет и бутылки пива. В школу только завтра, сегодня можно пролежать несколько часов в не таком уж радостном состоянии. Мальчик-красавчик. Александр Вернев, молодой учитель физики в местной гимназии, чей характер сразу пришелся по душе новым подопечным. Курить с малолетками на перемене, шифруясь от завучей, которым на всех с одной стороны абсолютно плевать, но все же быть учителем, который попался на нарушении школьных правил — такое себе развлечение. Разговаривать со старшеклассниками о том, какие девушки самые горячие и пить колу на уроках физики, пока школьники отлучились за выпивкой. Школа, куда он попал, не отличалась особой строгостью. Если быть точнее, всем было плевать, что дети на перемене пьют пиво и курят за школой, а в туалетах периодически приходится вымывать облеванные раковины. То, что он пришел на предпоследнем году обучения, спасая 10 «Г» класс от гнева другой учительницы, было просто божьей помощью. Девочка, чьи глаза цвета янтаря блестят при виде Александра. Шестнадцать лет, тонкие ручки и выпирающие ключицы. Короткие юбки, облегающие кофточки, ставшие главной частью ее гардероба с приходом учителя. Ева Орлова, не слишком популярная девчонка в десятом «г», но определенно не самая серая мышка. Пшеничные волосы, опускающиеся каскадом до середины спины. Она не бегала курить на переменах перед физикой, предпочитая стрелять глазами в учителя, который, ловя ее улыбку, умилялся от чего-то. Случайное движение, оголяющее часть груди, неуместная шуточка. Она живет этим, захлебываясь в собственной любви. Сердце, что оплетено щупальцами разгоревшегося девичьего чувства, поразившими все тело, оплетающими ее хрупкую душу, периодически ноет, доставляя все больше боли. Она жила, стараясь обратить на себя внимание. Питалась его взглядом, желая, чтобы руки касались ее талии, а губы смыкались на шее, оставляя бордовые пятна. Ловит его взгляд, будто цепляясь к нему, следит за каждым движением, надеясь, что хотя бы раз за день в его мыслях пронесется «Ева». Чувствуя раз за разом желание коснуться его губ своими, всего лишь складывает руки на груди, немного надуваясь, смотря исподлобья.

***

Очередное утро, когда мать, бухая в хлам, вваливается в комнату к девочке, требуя, чтобы она сейчас же принесла ей аспирин и воду, от чего становилось снова тошно. Она тоже пьет, забывая о своей жизни, утопая в алкоголе и сигаретном дыму на очередной вписке, но то, с какой периодичностью это делает мать — позавидовать все же можно. Подав ей воду, лишь глянув, как та пытается спастись от ужаснейшего состояния, Ева разделась, ложась в кровать. Два часа сна, обещающие хоть немного спасти состояние, ждали ее в кровати. Опустив голову на подушку она, даже не утерев покатившиеся сами собой слезы, выключилась. То, какие чувства она питала к новому физику, то, с каким огоньком в глазах смотрела, сжигало ее сердце, очерняя душу.

***

Смотрит на доску, думая, как же все-таки тяжело сосредоточиться на уроке, когда его преподает Вернев рассказывая какую-то задачу своим чуть хриплым голосом. Смотрит на его руки, хочет, чтобы они сжимали ее талию, касались ее ног, выводили на груди узоры. — Ева, — обращается к ней, от чего она сразу вздрагивает. Мурашки проносятся по всему телу, чуть прикрытые глаза устремляются на него, ловя его взор. — Да? — голос дрогнул, от чего ей стало сразу как-то не по себе. Показывать то, как он ее манит, было последним делом, которым она занималась бы. — Не «да», — пародирует ее, улыбаясь, — а выходи, задачу будем решать. Нехотя встав из-за парты, девочка обтягивает юбку, открывающую слишком много, вызывающую, притягивающую все взгляды кроме желанного. Роняет, будто случайно, прямо около его стола свой телефон, наклоняется, чтобы поднять, от чего рубашка приоткрывает грудь. Физик сдерживается, чтобы не облизнуться. — Хорошее представление, — нарочито закатывает глаза, думая, что же испытывает эта девочка, раз делает такие вещи. Она пишет задачу, смысл которой едва ли понимает, чувствуя, как он блуждает по ее телу взглядом. — Не понимаю, — тихонько шепчет, опуская взгляд, будто «смотри, Саня, я прилежная ученица, объясни, пожалуйста, тему, я ведь так интересуюсь физикой, а не тобой, совсем нет. » Он принимается объяснять ей, показывая так же это всему классу, дабы сделать иллюзию, что ему не жалко «глупую» девочку и он распинается не для нее. А ей так хочется прижаться и сказать спасибо, облизывая свои губы, изнывающие от желания прикоснуться к его телу. Смотрит на оценку в дневнике, руки дрожат. Ее мать до сих пор «волнуется» об образовании и оценках дочери. И частенько девчонке прилетало за двойку в табеле. От чего на стены лезть было мало. В памяти играют картинки: ремень матери, ее бешеный взгляд, губы, сомкнутые в одну линию. Она заносит руку, рассекая тонкую кожу девочки, стиснувшей в зубах край майки. Такое отношение было до тошноты неприятно, но сделать что-то она не могла, понимая, что мать найдет ее, где бы не была Ева. И тогда ей точно не поздоровится, а защитить девочку совсем некому. Слеза, одиноко скатывающая по щеке, была замечена физиком. — Давай поплачем, да, — он язвит, подавляя чувства, вспыхивающие при виде слез малышки. — Почему два? — Поднимает глаза, полные отчаяния, которое, казалось, течет по венам. — Потому что ты не решила ни одной задачи, пререкалась и не была сосредоточена на уроке. В следующий раз нужно больше стараться, Орлова. А ей так хочется упасть, дрожа всем телом, крича что-то, ударяя руками об пол. Нахлынувшая боль и разочарование съедают ее заживо. Такое волнение из-за оценки, казалось бы, не влияющей ни на что. Кроме синяков девчушки, разумеется. — Я решала задачу и пыталась понять! — Она срывается на крик, грубит, не думая, к чему такое поведение может привести. — Грубить будешь дома маме, — он опускает глаза на журнал, выводя оценку ручкой. Тошно от того, как же жалко она перед ним сейчас выглядит. Жалкая зареванная девчонка, пытающаяся вызвать чувства у взрослого человека. — Вы не можете ее поставить, — чувствует, как коленки дрожат, как ноги перестают держать и, оседает на пол, содрогаясь в рыданиях. Он ошарашен. Видеть, как девочка, к которой его неистово тянет порой, плачет, дрожа всем телом, было даже как-то больно. Приседает около нее на корточки, держит ее за плечо, поднимая другой рукой ее подбородок. — Ева, — он оборачивается на дверь, проверяя, не зайдет ли кто-то, — все хорошо, правда, если ты не понимаешь, я могу провести с тобой пару занятий. Это будет недорого, думаю. Она, посмотрев ему в глаза, утопает, держа себя в руках, чтобы не прикоснуться к его губам. «Так близко, черт возьми» — проносится в ее голове, от чего теплеет где-то в районе сердца. И она, слегка отодвинувшись, отбрасывает чертово желание, боясь сделать ошибку, которая испортит ее итак не слишком сладкую жизнь. — У меня нет денег, — дрожь в голосе унять не выходит, как не старайся. — Первые два занятия бесплатно, — он улыбается, думая, зачем делает это. У Александра много дел, долгов. И ему нужно получать деньги за свою работу, чтобы оплачивать аренду. Но бросить плачущую девочку, которая так смотрит на него, он почему-то не мог. Она лежала на кровати, укрываясь теплым пледом, едва согревающим в этой ледяной квартире. Дрожа, представляла, как он сидит рядом с ней, как она может прикоснуться чуть к его руке, случайно. Чуть проведет ногой, задев его, смутившись, слегка улыбнувшись. Невинный лебедь, чью шейку так и хочется обвить руками, поглаживая белоснежную кожу, смотря в яркие глаза. Мотылечек, что бьется об стенку собственной глупости. Глупый, нежный мотылечек. Девочка касалась губ рукой, проводя по ним, смотря на тонкие пальцы. Ощущала на языке эту горечь, окутывающую при виде учителя. Смотрела на руки и видела, как они испачканы ее собственной кровью, беспрерывно бьющей из трепещущего сердечка. Захлебывалась в этой горечи, давилась дымкой отчаяния. Девочка, что не может быть с человеком, который первый забрал ее сердце. Девочка, что ночью представляет на себе его руки, обнимая собственное тело. Девочка, что хочет порвать в клочья всех, кто смеет смотреть на него. Девочка, что смотрит его социальные сети, обновляя, проверяя каждую историю, вглядываясь в каждую запись на страничке. Девочка, что стала наркоманкой, зависящей от очередной дозы. Дозы его внимания, его присутствия.

***

Она смотрит в злосчастное окно, ожидая, ловя взглядом падающие на асфальт капли дождя. Сидит на подоконнике, чувствуя спиной ледяную стену, остужающую ее пыл, панику, нарастающую с каждым мгновением. Боится, что будет выглядеть не так, что покажется глупой девчонкой. Как же, черт возьми, хочется быть той взрослой девушкой, что зацепит его внимание, что станет героем его мыслей. И хочется утопать в этих ледяных глазах, напоминающих, как же не было похоже на глупое клише, огромные озера, в которых впервые за долгое время хочется утопиться, повесив камень на шею. Ощущая холод стены, смотря на капли, что стекают по стеклу, девочка улетала, убегала, ударяясь о невидимые стены, возведенные самой же Евой, от собственных мыслей, от себя. Ее тошнило. Глупая девчонка, так по-идиотски влюбившаяся. Чувства, что, в теории, должны были согревать, давая надежду, рушили девочку, разбивая о воображаемые стены, разрушая каждую клеточку ее тела. И вот мыслями совсем не здесь, думая о том, какого же было бы быть его девушкой, прижимаясь к телу парня, целовать его шею, шепча, как же долго она его хотела. Звонок в дверь, так неприятно разрезавший тишину в любое другое время, сейчас был для нее спасительным кругом. «Он пришел, я дождалась.» Девочка, что стала похожа на чертову наркоманку, бегущую к дозе сметая на своем пути все, ломая кости, разбивая в кровь костяшки. Девочка, что ползет за своим наркотиком, вытирая собственным телом пол. Зависима от парня, которому не то, чтобы было до нее дело. Так горько, черт побери. — Добрый вечер, — она улыбается, сминая краешек короткой кофточки. «Как же я рада вас видеть, Александр Дмитриевич, я так хотела вас видеть, я так хотела вас.» — Ева, привет, куда можно пройти, где тебе удобней заниматься? — Он тянет улыбку, чтобы только не ранить пташку, бьющуюся в его окна в надежде найти тепло, свет. «Ко мне в кровать, блять, какой же вы высокий и охуенный.» Слегка приподнимает подбородок, стараясь смотреть ему в глаза, такие бездонные яркие глаза. — На кухню, — показывает, куда пройти, попутно убирая пару бутылок от пива, оставленных мамой на тумбочке. Он замечает синяки, «украшающие» ребра девочки, когда та наклоняется их выкинуть, нарочито став задом почти к нему. Ребенок, привлекающий внимания, упивающийся каждым взглядом молодого человека. «Девочка, зачем же делаешь ты это?» Он тоже волнуется, чувствуя ее взгляд, полный любви. Так чертовски хочется закурить, отведя в сторону глаза, рассматривая небо в небольшом окошке, не видеть этих глазок, полных чувств, будто разливающихся, бьющих фонтаном. — Откуда синяки? — Интересуется, когда девочка, дорешав задачу, слегка выключается, теряя концентрацию, обретая дымку отречения в глазах. — Не важно, — девочка, а голос твой ведь дрожит. Смотрите-ка, наше неприкосновенное существо сложило крылышки и трясется, сдерживая слезы. — Ева, — голос чуть строгий, он почему-то волновался. Не хотел отдавать себе отчет, скрывал эмоции за маской, прикрываясь чистым любопытством. — Мать была не слишком рада двойке по физике, я была не слишком рада слушать ее высказывания, — хмыкает, легким движением смахивая слезинку, вставая и наливая воду в чайник. Сильный мотылек, совсем по-детски, без особого искусства, скрывающий обломанные крылья. Вернев ничего не говорит, грустно смотря на девочку. И почему-то так жалко ее, хочется прижать к себе, тихонько шепча, что она справится, что не всем на нее плевать. Но как же ему хотелось, чтобы ему было плевать. Чтобы он не относился к этим глупым «не всем». Но точно сказать, что ему все равно, что мотылечек не оставил след в его душе, он не мог. Он уходит, а ей почему-то так горько. Весь вечер впитывала информацию, забивая на то, как же ей наплевать все-таки на эту физику. Ловила каждое его слово, будто дыша этим. Смотрела на губы, представляя все те же сценки. Нечаянно касалась его руки, смущенно улыбаясь. Он видел каждый жест, как бы не скрывая, что ему интересно, что предпримет мотылечек после. Игра, в которую обоим нравится играть. Хочется узнать, какие повороты случатся позже. Улыбается, говоря короткое «пока», смотря прямо в девичьи влюбленные глаза. Это было слишком очевидно, слишком видно, какие чувства испытывает Ева. Но ему нравилось, оставалось лишь признаться в этом себе. Эти глаза, смотрящие на него так влюбленно, эти губы, жаждущие прикосновение и тело, что слегка льнет к нему в любой ситуации. Она не знает, что сейчас у нее в голове. Какой-то ураган, окутывающий все внутри. Слегка приближается, думая, что дура, если сделает то, чего так хочется. Но она привстает на носочки, едва доставая до него, впивается губами в его губы, чувствуя его улыбку. Он выжидает пару секунд, отстраняя ее, говоря, что это глупость, которая скоро пройдет. Мир рушится, фраза ломает кости, ударяясь стрелой в сердце, пронзая его и кроша ребра, от чего становится тяжелей дышать. Чувствует скатывающиеся по щекам слезы, закрывая за ним дверь. Фраза, брошенная вот так, в надежде сделать лучше, образумить, ломает мотылечку крылышки. Прикасается к губам, утирая разводы от туши, нанесенной на глаза для него, уголком одеяла. Подушка промокла, становится все холодней. Чувствует вкус этого поцелуя, ставшего ее счастьем ненадолго. И так хочется снова и снова прикасаться к нему, несмотря на его руки, отталкивающие вновь и вновь. Она зависима, она бьется, как мотылек, о прозрачные стенки стакана, куда поймана. Он поймал ее в клетку, сам того не ведая. Бедная маленькая девочка с глазами цвета янтаря.

***

Она сидит, чувствуя, как по лицу стекают слезы. Слишком много слез, мотылек. Смотрит в окно пустого кабинета, ожидая учителя. Весь класс где-то на коридоре, наверняка, смеются с нее. Ева не была посмешищем, никогда. Просто над Евой могли пошутить «сучки», из компании которых она совсем недавно ушла, ведь Вернев отметил, что с ними общаться — себя не уважать. А девочка впитывала и выполняла каждое его слово, даже если он не хотел бы этого. В этот раз они шутили, что она его шлюшка. Шлюшка взрослого учителя, на которого она так смотрит каждую перемену. Она не отрицала, ей, в одно время, так тоже казалось. Но шлюшкой она не была, она была влюбленной маленькой девочкой, потерявшей весь смысл без человека, к которому питает столько чувств. «Шлюшка, ну как, поведай нам, он тебе в постели? Подходит? Или до твоего уровня не дотягивает?» Ее стали считать таковой до физика, до всей заварушки. Просто год назад, когда в глазах еще светились искорки, девочка любила эстетические фотографии. И фото, где было видно ее стройные ножки или талию, считала таковыми, выкладывая в свои социальные сети. На них не было лица, но все прекрасно знали, кто эта девочка, что постит такие, по меркам еще не совсем скатившихся подружек, откровенные фотографии. Ей нравилось, она дышала этим, упивалась красотой. Но класс не питал тех же чувств, предпочитая обижать малышку, говоря, какая же она потаскушка, раз не стыдно выкладывать такое. Тогда все дошло до родителей, было собрание, где учителя, которым, как будто бы не наплевать, отчитали ее мать, после чего та, придя домой в агрессивном состоянии, избила девочку, оставив на ребрах, что она так демонстрировала, первые синяки. Он заходит, закрывая дверь. Обращает внимание на подоконник, где у девочки, что недавно плакала, даже слез не осталось, мокрые дорожки на щеках, растрепанные от прикосновений своих же рук волосы. — Ева? — Видит в ней девочку, о которой часто стал думать, немного волнуясь. Он видел ее фотографии, что начали выкладывать многие группы, даже после удаления странички. В интернете бесследно ничего не исчезает. И он мог поклясться, что не питает к девочке сожаления, не хочет ее обнять, прижать, успокаивая. Но это была бы пустая клятва, которая даже к реальности не была бы близка. Она что-то шепчет, но он не различает слов. Видит лишь глаза, полные отчаяния, устремленные на него. Он чувствует ее боль, что нитями окутывает и его тело тоже. Закрывает кабинет на ключ, подходит, кладет руку ей на плечо. — Девочка, не плачь, — голос чуть хриплый, он буквально руками может потрогать нити, что сплетают его с этим мотыльком. — Они меня ненавидят, — она не думала, что будет плакать из-за чужого мнения. Брошенный, никому ненужный ребенок. — Я с тобой, тише, — когда она тянется, чтобы обнять его, он влюбляется, с каждым мигом чувствуя все больше к этому ребенку. Когда она целует его, не чувствуя сопротивления, он прижимает ее к себе, не отталкивает, как это было у нее дома. И это нарушение всех правил, это то, о чем они пожалеют. Но, черт подери, как же плевать, когда руки мотылька обвивают его шею. Тяжело отвлечься, не думать об этих янтарных глазах, так жалостливо смотрящих на него, просящих помощи, любви. Он не хочет ломать ее, как бы не было уже больно. Девочка не должна бегать за взрослым парнем, смотря на него с любовью, не видя, какой же он на самом деле. Но мир — не сказочка, где все по правилам, так что он, в который раз наплевав на чертовы правила, тянется к ней, как к крыльям прекрасной бабочки тянется малыш. Она хочет быть с ним, вдыхать запах его одеколона, дышать им самим, тянется к нему, как к новой дозе, все ниже падая и не имея шансов спастись. Она зависима, маленькая сломленная наркоманка.

***

Они идут как-то в кафе, от чего девочка впервые чувствует эту сладкую жизнь полностью. Слишком уютно, будто сон. Он дал девочке шанс, стал ее спасительным кругом, жилеткой, которой она может укрыться, когда ледяной ветер будет тонкими пальцами очерчивать ребра под легкой курткой. Она все смотрит на него, пока он пьет горячий кофе, ставший единственным безалкогольным напитком его жизни. Он умиляется, когда девочка пачкается шоколадным пирожным. Смотрит на нее, усмехаясь. Она ловит его взгляд, слегка смущенно опускает глаза. — Что смешного? — Делает обиженное лицо, от чего вид становится еще более умилительным и, в то же время, все таким же манящим. — У тебя тут шоколад, — слегка приподнимается, протягивая руку и, прильнув к ее губам своими, убирает пятнышко. Облизывается, улыбаясь девочке. Они счастливы, хотя и нарушают все правила, разрушая границы, выстроенные стены. Они улыбаются друг другу, смотря глазами, полными нежности. Он держит ее за руку, когда они идут домой, прощается, целуя в губы, в шею, дыша на ушко и говоря, что он любит эту маленькую девочку. Она ловит каждое слово, сильней сжимая в руках его кисть, не желая отпускать. Александр уходит, а она, будто на время лишенная смысла, грустно идет домой, чувствуя этот вкус карамельного кофе на губах, что остался после поцелуя. Она его маленькая девочка, с которой быть нельзя, но так хочется. Он лежит на кровати, думая, зачем ранит этого мотылька, закрывая стаканом, заставляя биться о стенки и молить о пощаде. Девочке нельзя быть с ним, он ее ранит, сломает эти тонкие крылья, заставит ползать, в надежде умереть поскорей. Почему-то сейчас, смотря в потолок, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние, он хочет спасти от самого себя девочку, чьи глаза цвета янтаря так светятся, при встрече с ним. Он принимает такое, почему-то теперь тяжелое, решение, которое принять стоило до этих поцелуев в подъезде. Пока он не привязал ее к себе, нужно было бежать. Но малышку было жалко, малышка в нем нуждалась и он дал ей то, чего она хотела. Сам того не желая, привязал к себе, сделал карманной собачкой, что не может шагу без его разрешения ступить. Глупый взрослый мальчик мучает глупую маленькую девочку. Не говорит с ней в школе, только жалостно смотря, видя, как же тяжело вновь малышке, как она хочет поговорить. Он избегает девочку, говоря, что это было ошибкой. Мотылечек погибает, задыхается, не найдя новой дозы этого парня. Мотылечек режет ручки, думая, что станет легче. Плакать нет сил, жить тоже. Девочка утирает нос рукой, думая, что это так несправедливо. Жизнь вообще штука несправедливая, так что смириться придется. Но ей так тяжело принять, что она была, хоть и на такой короткий срок, всего лишь игрушкой Вернева. Он на нее посмотрел, приковав невидимыми цепями, а сейчас бросил, как бедную собачку, когда она вырастает, бросают люди. И так горько становится от мысли, что каждый день, смотря на него, она видит это безразличие, за которым, хоть она и не чувствует это, скрывается отчаяние, желание вернуться к такой маленькой, беззащитной Орловой, что ночами задыхается, крича в собственную подушку. Пустота, смешанная с отчаянием, заполнившая тело девочки, сломавшая эти чертовы крылья, обрубившая воздух и сжавшая в тиски сердце.

***

Мать возвращается вновь пьяная. Девочка лежит на кровати, наплевав на чертовы уроки. Ей так все равно, что будет дальше, ей так хотелось умереть. Ей так хотелось вновь вдохнуть пряный запах, прижаться к мускулистому телу, посмотреть в ледяные глаза. Ей так хотелось вновь дышать. — Ева, — она даже из другой комнаты ощущает этот запах перегара, окутывающий и так душную квартиру, сжимающий даже ее легкие. Послушно выходит, думая, что нечего спорить с матерью. Та, еле стоя на ногах, выглядит какой-то слишком злой, от чего блондинка невольно вздрагивает. — Мама, ты пьяна, — не успевает ничего сказать, получая пощечину. Щека горит, а сердце падает в пятки. Снова, черт подери, она изобьет девочку за какую-то мелочь. — Мне звонила, — запинается, вспоминает, принимая отсутствующий вид, хочется оттолкнуть ее, сбежать, чтобы в очередной раз не утирать с губ кровь, плача в комнате, — твоя классная, ты не ходишь в школу, тупая дрянь, я столько в тебя вкладываю просто так? Она знает, что ни черта не вкладывает, что девочка сама выживает, выбирается. Но алкоголь порой придает ей сил, забирая разум. Она вытягивает ремень из комода, чудом справившись с руками, почти безвольно висящими. Удар за ударом, кожа вздувается, а слезы сами брызжут. На крики давно не бегут соседи, зная, что вмешиваться — не их дело. Всем наплевать на маленького мотылька. Мотылька, чьи крылья вновь покрыты кровью. Она выгоняет ее, почти толкая с лестницы, а девочка, накинувшая на полуголое тело лишь тонкое пальто, с глазами, что больше не светятся, застеленными пеленой слез, бежит по улице, даже не зная, куда ей пойти. Находит киоск, где продают алкоголь кому угодно. Пару купюр в чехле телефона, побитого, прямо как сам мотылек. Изнутри ее пожирает отвращение к себе, отчаяние, которое накрывает с головой, перекрывает доступ воздуха. Но ей не так уж и хотелось дышать, лишь побыстрей отвлечься, сбежать от себя, сбежать от мыслей, оставивших от нее эту чертову лужу крови, сожравших даже кости. Стук в дверь, Вернев надевает майку, чтобы выглядеть хотя бы более-менее прилично. Не слишком спешит, затягиваясь сигаретой, выдыхая этот отравляющий дым. Он думал о мотыльке, не в силах противостоять мыслям. Но встретить девочку с пшеничными волосами на пороге квартиры, укутанную лишь в пальто, прикрывающее полосы, отпечатавшиеся кровью на майку, совсем не ожидал. Он выдыхает, задерживая дыхание. Мысли мешаются, а тело сковано. Девочка пьяна до одури, дрожит и плачет. Глаза потухшие, от чего становится как-то не по себе. Она жалкая, сломанная куколка. А он ее кукловод, снова спасший, собравший недостающие кусочки воедино, кое-как починив. Держит волосы, пока девочка блюет. Вот тебе и вся романтика, Орлова. Саша чувствует к ней жалость, дикую жалость, с которой смотрит, делает все для девчушки. Она разбита, тянется тонкими ручками к нему, когда он несет обессиленную девочку на кровать. Ловит ее взгляд, такой мутный, но все равно родной, уже в какой-то степени любимый, когда обрабатывает ранки. Она, как кошка, шипит, когда ватка касается ее кожи. А он, не сдерживаясь, целует ее, чтобы отвлечь. Ева тонет в его глазах, тает в его руках, начиная целовать его шею, ключицы. Все такая же пьяная, глупая девочка. Отстраняет ее, не давая себе допустить ошибку, которая разрушит девочке жизнь еще больше. Укладывает малышку спать около двух ночи. Лежит рядом на кровати, держа ее тонкую ручку. Спать не хочется, не знает, как ему лучше поступить. Ломается, в одно время хочет целовать девочки, в другое — бежать, чтобы оставить ее одну. Выходит на балкон, накидывая какую-то байку. Холод еще больше бодрит, заставляя мысли бежать с большей скоростью. Вертит в голове одну вещь, которая ранит девочку сейчас, но поможет спастись от этой любви к преподавателю. Закуривает, вдыхая этот яд. Хочется выпить, отвлечься, как это сделала Орлова пару часов назад. Не может оставить ребенка одного, не может пересилить себя, бросить мотылька одного. И так тошно, что он доводит девочку до такого. Так ломает его это осознание. Ева вернулась домой с условием, что он отведет ее туда, чтобы мать ничего не сделала. Ей почему-то казалось, что все хорошо. Из всей ночи она помнила эти прикосновения, поцелуи, которые он надеялся, что девочка забудет. Но она хранила на губах его вкус, на талии невидимые следы его рук. Так хотелось, чтобы все было хорошо, но душило чувство, что так уж точно никогда не будет. Мотылек все так же бьется о стекло. Она узнала, что Вернев сменил школу через неделю, когда вернулась, когда смогла пересилить желание сдохнуть в собственной комнате. Она думала, что над ней пошутили, что это сон, который отравляет ее изнутри, но скоро закончится. Она приходила к его квартире, сидя под дверью по несколько часов, но раз за разом сталкивалась лишь со стеной безразличия, отгораживающей ее от него, не дающей пробиться даже легкой надежде, что все будет хорошо. Он уехал, думая, что с девочки хватит, соврал всем, что в другой стране его ждут какие-то там перспективы. На самом же деле он поселился у матери, надеясь, что та не задаст этот злосчастный вопрос «почему ты уехал?». Иногда смотрел на ее страничку, как это делала она, надеясь, что девочка забыла, что мотылек смог улететь, расправив нежные крылышки. Пожалуйста, пусть у нее все хорошо. Пожалуйста, пусть мотылечек наконец на свободе.